Твоя любовь пахнет Сенатором.

- О! Наконец сигарета поддалась - на конце её уже засверкал огонёк, постепенно сжигающий бумагу и содержимое никотиновой трубочки. Антон с улыбкой отпрянул от друга, прильнув спиной к стене. Брюнет всё это время сидел смирно, пускай и был в недоумении от действий младшего приятеля. - Надо было тебе градус ниже брать... Напиваешься же быстро. - Рома проговорил это с лёгкой усмешкой вперемешку с недовольством. - Мне тебя ещё до дома тащить придётся... - Подумаешь... - Тоша мельком глянул на брюнета, после чего устремил свой взгляд в окно. Точнее в то, что от него осталось. Это здание не просто так заброшкой называют. Все стёкла выбиты, в некоторых местах и оконных рам то нет. На подоконниках толстым слоем лежала пыль и песок, то и дело слетающий от порывов ветра и последующих сквозняков. Дверные проёмы уже несколько десятков лет пустовали, образуя собой лишь прямоугольные арки из одной комнаты в другую. Обшарпанные стены и потолки с каждым разом становились всё более нелицеприятными от проделок местных вандалов. И всё же... Здесь было по-своему уютно. Свежий воздух с улицы сочился со всех щелей и заполнял собой пустующие комнатки. Росписи на стенах хранили в себе много историй и эмоций. И все эти эмоции были хорошо понятны всем пришедшим - грусть, злость, отчаяние, умиротворение, любовь... Стены впитали в себя чувства, создавая особенную атмосферу, даря желанные моменты спокойствия. Солнечные лучи робко сползали с подоконника на пол, освещая комнату, где как раз и сидели Антон с Ромой. Белёсый уловил ту самую атмосферу этого серого здания, целиком отдавшись расслаблению. Под действием алкоголя было особенно хорошо - всё тело обмякло, чуть ли не расплываясь по полу и стенам. Пятифан так же расслабился через какое-то время, уловив в голосе Антона такую родную и тёплую нотку умиротворения. Приглушённый мягкий шёпот сползал по алеющим губам юноши, рассказывая всё о тех же переживаниях насчёт семьи. - Знаешь... - Слегка хрипло произнёс Тоша. - Я ведь на самом деле мать люблю. Пускай и кричит, срывается на мне постоянно... Она ведь это не со зла делает. Она по папе скучает. У них ведь всё хорошо было... И смеялись вместе, и гуляли, и... В принципе любили. А сейчас что? Сейчас разбежались, будто и не знали друг друга никогда. Ни звонка, ни привета. Рома прекрасно знал о разводе родителей Антона. Какое-то время брюнет даже успокаивал рыдающего ему в плечо друга, что не мог смириться с таким исходом. Только после нескольких таких приходов к Пятифану Петров наконец смог принять развод родителей. - Знаю, Тош. Брюнет встал с места и сел рядом с белёсым, слегка прижимая того к себе. Светлая макушка пала на крепкое плечо приятеля. - А Оля... Она ведь маленькая совсем была. - Тоша вытянул перед собой руку, как бы показывая рост сестрицы на момент развода родителей. - Она так плакала из-за этого. Она ведь тоже маму с папой любит. И ей нравилось очень, когда мы все ходили куда-то или просто сидели рядышком. - Батя к вам хоть приезжает? - Да. Раз в месяц. Малая радуется очень, только недолго. Мать же начинает выпроваживать папу, взглядом сверлить. Не понимаю, как они могли так резко... Разлюбить друг друга... Блестевшая на солнце слеза предательски скатилась по румяной щеке младшего, падая на запястье юноши. В горле образовался неприятный ком, даже дышать стало трудно. Легкая дрожь прошлась по всему телу мальчишки, от чего тот буквально сжался и уткнулся в плечо Пятифана носом. - Ну ты чего нюни пустил? - Рома от неожиданности даже вздрогнул. Ему казалось, что развод родителей больше не так сильно сказывается на эмоциональном состоянии Антона. Мозолистые ладони брюнета скользнули по спине рядом сидящего юноши, заключая того в объятия. Тихие вздохи и всхлипы проходили по всему телу белёсого мурашками, будто от холода. А ведь ему и правда было холодно - материнская апатия словно цунами окатывала младших Петровых изо дня в день. Леденящий пустой взгляд тенью падал на юношу при каждой удобной возможности. Суровый упрекающий голос раздавался скрежетом в ушах Антона, оставляя глубокие порезы на оставшейся надежде на теплоту со стороны матери. Все её действия и слова, брошенные в сторону блондина, образовали собой снежный ком, непрерывно растущий. Теперь же этот ком начал таять... И далеко не от поддержки и любви матери - ком таял в объятиях друга. Юноши просидели так какое-то время, пока Антон наконец не успокоился. Стерев мокрые следы от слёз тыльной стороной ладони, Тоша слегка отпрянул от Ромы. - Спасибо. Пятифанова рука приободряюще похлопала по плечу белёсого, слегка тряхнув того. - Ты давай, не кисни. Знаешь же, что в стороне не останусь. - Ромка слегка улыбнулся, заглядывая в глаза другу. Тот в свою очередь так же улыбнулся, завидев перед собой улыбающегося брюнета. - Во, заебись. Пятифан поднялся с места и, потянувшись, протянул руку Антону. - Давай, идти уже надо. Тоша с помощью друга так же поднялся с места, отряхивая шорты от пыли и песка. Постояв ещё пару минут в пустующей комнате, парни направились домой к Антону, по пути закуривая сигареты. Вечернее солнце одаривало дворы приятным теплом уходящими за крыши домов лучами. На детских площадках стало значительно тише, лишь изредка поскрипывали ржавые качели, провожая этим скрипом уходящих по домам ребят. Им и самим нужно было побыстрее проветриться и собраться на скорые занятия. Ну, как минимум это хотел сделать именно Антон - звание лучшего ученика ему далось не просто за красивые глазки, а изнурительной зубрёжкой. Именно поэтому он и не хотел терять всю скопившуюся репутацию прежде всего в глазах преподавателей. Ромка же не парился - он изначально не хотел быть "пёсиком", всячески показывая это остальным своим характером, действиями и, наконец, словами. На часах уже красовался девятый час вечера, когда мальчики подошли к дому Антона. Те хорошенько припозднились. - Ну-ка дыхни. - Пятифан подошёл к другу и наклонился носом к губам юноши. Тоша без лишних вопросов сделал то, что попросил его Рома, после чего тот одобрительно кивнул и похлопал белобрысого по плечу. - До завтра, Тох. Смотри без глупостей только. - Бывай. - с лёгкой усмешкой попрощался блондин, затем скрывшись за тяжёлой подъездной дверью. - Я дома! Младший Петров вошёл в квартиру и, закрыв за собой дверь, принялся разуваться. На его удивление ему никто не ответил, поэтому он сразу пошёл на кухню. Матери там не оказалось, как и записки от неё - обычно, уходя куда-то, она всегда оставляет небольшую пояснительную для детей. "А Оля с ней что ли?" - подумал про себя Тоша по пути в комнату сестры. Из-за приоткрытой дверцы в глаза тут же бросился яркий свет настольной лампы, что была единственным источником освещения комнаты в данный момент. За столом никто не сидел, зато на кровати лежала уснувшая сестрица. - Оленька, ты чего не переоделась даже? - прошептал старший, аккуратно подходя к кровати девочки. Та в свою очередь никак не отреагировала на приход брата, даже после того, как он сел рядом. Юноша заглянул Оле в лицо, после чего вопросов у него к спящей больше не возникло. - Прости, малышка... Антон прильнул губами к алой щеке девочки и приобнял плечи той. Лицо её было заплаканным, а на щеке красовался след от материнской пощёчины. Эмоции Петрова смешались воедино, образовав собой неприятный ком в горле. Ему было стыдно, что его не было рядом, когда мать вновь сорвалась. Теперь же она и вовсе ушла, оставив девочку совершенно одну. Антон и представить себе не мог, что именно произошло в его отсутствие. Через какое-то время после немого утешения уже давно спавшей сестрицы, мальчик встал с кровати и, аккуратно переодев сестру в пижаму, уложил ту под одеяло, выключил лампу и удалился в свою комнату для дальнейших размышлений и сборов. - Больная истеричка... Глухой удар кулака о стену не был даже на половину наполнен чувствами блондина - куда разумнее было бы одарить ими именно виновницу сего состояния младших Петровых. Однако же Антон позволить себе такое никак не мог. Ещё с минут двадцать юноша просто втыкал в стену, прежде чем заняться наконец сборами к занятиям. Учебники он давно не оборачивал, посему много времени у него не заняло складывание книжек в портфель и выглаживание брюк и толстовки, которые впоследствии были аккуратно накинуты на спинку стула. На последок же Тоша минут пять ещё переписывался с Ромой и Бяшей, после чего провалился в царство Морфея.