offer

— кроули, — скулит азирафаэль, раздвигая ноги на заднем сидении бентли. — пожалуйста. возьми меня. ты можешь делать всё, что хочешь. я не… я не буду сопротивляться. у кроули сжимается горло и расплывается от жуткого, дурманящего нехватка кислорода зрение. во рту скапливается слюна, наводящая тошноту, как и давление снизу языка. там что-то пульсирует. он понимает, что его скоро стошнит, если он не возьмёт себя в руки. он никогда не хотел, чтобы всё так сложилось. никогда не хотел услышать от азирафаэля эти сдавленные, гнусные слова. ничтожный и фальшиво улыбающийся, отчаянно пытающийся искупить вину, заслужить прощение единственным знакомым ему способом. он был использован в прошлом. этим немногим он поделился с кроули, доверил ему эту информацию, чтобы тот хранил её за стиснутыми зубами. его научили, что раскаяние причиняет боль и равняется отдаче себя любым желаемым путём. что секс и насилие неизбежно связаны между собой и что, стоит ему стать недостойным мягкой, нежной любви, её придётся вбить обратно в него силой. дурнота становится почти невыносимой; он заливается потом, а под кожей чувствует жгучие уколы лихорадки. в голове у него никак не укладывается: азирафаэль пытается извиниться, он сокрушается, потому что кроули начал это. у них случилась небольшая глупая размолвка, ничтожный спор, который закончился бы, не успев начаться, не вспомни кроули про то самое. начало их отношений, ссоры и отрицание. заученные колкие фразы, из-за которых, как азирафаэль уже ясно дал понять, ему ужасно жаль, и которые кроули уже тысячу раз ему простил. более того, они никогда по-настоящему его не обижали. но сейчас, сейчас стало очевидно, что азирафаэлю, напротив, они не давали покоя довольно долго. вина разрушала его, стыд ослаблял и крошил его тело изнутри. кроули вспомнил, что за последние несколько дней он едва ли что-то съел. до настоящего момента он почти не думал об этом. (ему нужно быть более осторожным, нужно более внимательно следить за ситуацией, нужно прилагать больше усилий…) — пожалуйста, — хнычет азирафаэль. он ужасно бледен; его кожа приобрела желтовато-белый оттенок, присущий костям. — вымести на мне всю свою злость. всю ненависть. я знаю, что ты сдерживаешься. не нужно больше этого делать. я ни в чём тебе не откажу, я… я буду послушным. кожа кроули нестерпимо чешется. он хочет вылезти из собственной шкуры, прокусить язык так, чтобы кровь залила подбородок. он хочет устроить из этого зрелище, лишь бы азирафаэль заметил, как сильно ему не хочется этого делать. что он ничуть не злится. вместо этого он произносит единственные слова, что может озвучить его искривлённый отвращением рот. — ангел, я не могу тебя изнасиловать. возможно, это был не лучший вариант, так как рыдания азирафаэля становятся лишь громче. крупные слёзы льются по его щекам, сливаются и набухают, стекаясь к челюстям. кроули хочет смахнуть их, но не смеет прикоснуться к нему. ещё рано. — это не… это не было бы… я же прошу тебя об этом. я заслужил это. кроули, просто… сделай мне больно! — резко и придушённо кричит он, и сразу же сжимается в клубок. он сгибается вдвое от стыда, который точно ни с чем не спутаешь, яростно растирая воспалённые, влажные глаза и надрывно дыша. выдохи скапливаются кучей в его горле и лишь забивают его своим неистовым рвением. он дышит так быстро, что кроули невольно начинает волноваться, что он дискорпорируется. его бедный ангел. как долго он так себя чувствовал, жил с этой виной? — как же я могу это сделать, дорогой? как я могу сделать больно такому прелестному, ласковому существу? самому любимому существу во всём мире, самому особенному из всех ангелов на небесах. кроули окутывает его в плотный кокон нежных слов, пытается вытеснить из него вину, вкладывая в голос всю свою любовь. сначала азирафаэль исступлённо мотает головой, словно пытаясь убедить себя в том, что кроули точно лжёт, что это неправда, что он не хороший. но он не в силах долго сопротивляться. его возражения ослабевают, как и он сам. он оцепенело лежит на заднем сиденье, всё ещё подрагивая от недавнего припадка. и, в конце концов, когда проходит достаточно времени, позволяет кроули взять себя на руки. головой прижавшись к груди любимого, он льнёт навстречу так тяжело приобретённому покою. азирафаэль закашливается последними всхлипами, и кроули поглаживает его по спине, помогая избавиться от них. его рука — тёплое, заземляющее присутствие между лопаток. — вот так, любовь моя, — говорит ему кроули, — выпусти это всё наружу. так горжусь тобой. и азирафаэлю очень сложно поверить в то, что он может гордиться чем-то, что он сделал, но его голос так мягок, а слова — так ласковы и искренни, что азирафаэль не может не довериться кроули. он верит ему. так было всегда. они поговорят об этом в другой раз, выскажут всё, что должно быть сказано. но сейчас азирафаэлю достаточно сидеть в глухой тишине. особенно зная, что кроули с радостью о нём позаботится, будет заботиться столько, сколько нужно. вместе они будут в порядке, решает азирафаэль. его страхи не имеют никакого значения: вместе они будут в порядке.