Нормальные люди

      Оля Добровольская — несуразный комок увлечений. У нее тонны незаконченных шарфов и папки так и не приготовленных рецептов. Ее кухня — крохотная, от заполонивших ее воспоминаний — обнимает своих гостей запахом яблочных пирогов с корицей и горячего шоколада. От пепельницы на подоконнике сигаретами почти не тянет, хотя окурков там хватает. У нее длинные пальцы с аккуратными ногтями, а Сереже нравится наблюдать, как в них тлеет тонкая сигарета.       У нее бесконечное количество растянутых вязаных свитеров и соответствующая коллекция носков. Зимой этот арсенал оказывается разбросан по всем мыслимым и немыслимым уголкам квартиры. Она говорит, что это практично.       — Понимаешь, Серый, вот идешь ты по квартире, — делает затяжку, — с холодными ногами и руками, а тут! Из-за угла на тебя бросается свитер, и ты такой: «О, да, это именно то, чего мне не хватало!» И идешь себе дальше за чаем.       На ней дурацкий свитер с оленями привезенный из Финляндии старой знакомой. Разумовский думает, что ей идут такие потасканные вещи и что его свитер лежит на кресле в ее гостиной. Из колонки раздается песня Перемотки: «Любишь Стива, ты, Маккуина, я поклонник Джеймса Дина. Любишь ты Антониони, я Тарковского поклонник…»; втакт мелодии мурлычет Пуджик; Оля качает головой и рисует рожицы на запотевшем стекле. Рядом с ней лежит «Исток» Айн Рэнд, заложенный на выступлении Остина Хэллера. Сережа пристально смотрит на книгу, правда, не совсем отдавая себе в этом отчет.       — Я не вижу никакой этической мерки, которой можно было бы измерить бесконечную аморальность самой концепции государства.       — Что прости? — он поднимает на девушку расфокусированные глаза.       — То, что она пишет. Что ты думаешь об этом? — ее глаза такие же расфокусированные, только она не смотрит на Разумовского, как он не нее. Она вообще никуда не смотрит, она в принципе не на кухне, не на подоконнике. Оля Добровольская растворилась в отложенном тексте, как Сергей Разумовский однажды растворился на новой скамейке. Спустя несколько месяцев знакомства, он понимает, что его мнение на самом деле ничуть ее не волнует. Задавая вопросы, она структурирует свои мысли, придает им форму, но он все же отвечает простое и понятное «не знаю». Оля хмыкает, принимая его нежелание обсуждать гипотетическую политику, и стекает со своего подоконника.       — Мой чай превратился в чифирь, не заваришь мне новый, Сереж? Я за очками схожу, глаза от линз устали.       — Конечно, — она слегка приподнимает уголки губ, хрустит позвонками и теряется в темноте длинного коридора, а Сережа делает полшага к раковине и смотрит, как плещется бурая жидкость на металлических стенках. Ее чашка в глупых дешевых цветах. Все в ее квартире такое: глупо романтичное, отдающее дешевизной. Она более чем в состоянии позволить себе не только красивую посуду, но и более современную квартиру, но все в Оле пропитано духом семидесятых.       Когда она возвращается в кухню, Разумовский еще возится с ее чаем, но через секунду ставит перед ней чашку свежезаваренного сбора. Следующие несколько минут они безотрывно наблюдают, как вьется над золотым ободком пар. В зубах Добровольской все еще дымится остаток сигареты, а Сергей не чувствует запаха совсем. Он слышит только отголоски яблочных пирогов и коричного чая.       — Ты не думала бросить курить?       — А ты, рыба моей мечты, не думал начать? — она усталая после смены в клинике, но все равно ухмыляется с хитрым прищуром. — Думала, конечно, но потом случалась очередная ересь, а бегаю я обычно быстрее умных мыслей. Как-то так. И не вздумай пропагандировать здоровый образ жизни в пределах этой квартиры. Здесь островок беззакония, греха и распутства! И вообще, киса моя, прекращал бы ты эти потуги в совесть. Ненатурально у тебя выходит как-то.       — Это еще почему?       — Скажи вслух, когда ты в последний раз спал и нормально ел, и истина тут же тебе откроется, о, просветленный разум, о, золотые мозги СПб.       Сереже интересно, когда она подмяла его распорядок дня под свою ответственность, но в целом он не то чтобы очень против. Он думает о Леше и Лизе, которые позавчера вернулись в свой детский дом, и о том, что Оля на самом деле живет от выходных к выходным не из-за работы.

***

      Под конец ноября Разумовский не уверен, что в этой квартирке хоть изредка замолкает музыка. Оля изображает шамана над плитой, но блинчики продолжают подгорать. Молодой человек наблюдает за ее танцами с половником и думает, что без детей в квартире ничуть не тише и что девушка могла бы стать им неплохой матерью. Или старшей сестрой. Он не совсем понимает, почему она не попробует усыновить их, все равно они проводят у нее все выходные. Сержа отрывает глаза от синих полос на футболке Добровольской и набирается смелости, чтобы напрямую спросить ее.       — Почему ты не подашь заявку на усыновление?       В следующую секунду Разумовский уверен, что допустил ужасающую ошибку. Ему кажется, что сова на чашке разбилась вдребезги, вместе с Олей. Она вздрагивает, хотя двигаться не перестает, но это еще хуже. Девушка не оборачивается на него, как обычно делает в диалоге.       — Скажи что-то в этом духе еще раз, и мы перестанем разговаривать раз и навсегда, Сереженька. Ты правда думаешь, что я не хочу этого? — температура в ее голосе не падает, ее сложно вывести из себя, но Разумовского начинает бить мелкая дрожь. — Черта с два ты о нашей ситуации знаешь, еще меньше можешь додумать. И даже не думай открывать рот, ты сам спросил, так что слушай. Я знала родителей Леши и Лизы, их отец был моим преподом по анатомии. Я была им как племянница, иногда почти дочь. Евгений Андреевич и Василиса Михайловна погибли в автокатастрофе почти четыре года назад, а я ничего не могу сделать для их детей. Как Вы думаете, о, первый в тридцати до тридцати по РФ, может ли девушка едва старше тридцатника содержать двоих детей, одному из которых скоро в универ? Скажи мне, Разумовский, могу ли я позволить Леше похерить свое будущее, потому что я не смогла оплатить его учебу, потому что мне нужно содержать еще и Лизу? Могу ли я позволить Лизе чувствовать себя виноватой за мои ошибки? Подумай, я знаю, что ты чертовски умный. Скажи мне, что я не права. Давай, черт тебя дери! — Оля наконец-то разворачивается и смотрит Сереже в глаза. — Напомни мне о моих упущениях, напомни, что я всех подвела. Что я не заслуживаю ни Леши, ни Лизы. Напомни мне, что я ничем не могу отплатить людям, которые оставили мне своих детей.       Ее глаза, пустые, без горечи, смотрят со злым прищуром. Сережа чувствует себя безумно виноватым и перед ней, и перед Лешей с Лизой, и перед Евгением Андреевичем и Василисой Михайловной.       — Даже не думай предлагать деньги. Ни я, ни Леша их не возьмем.       На этом их разговор Оля считает завершенным и не говорит с Разумовским до конца дня.

***

      Оля на подоконнике помешивает чай. Книга переехала к ней на колени, а Пуджик сидит на стуле напротив Разумовского. Огромные глаза котяры впились в пакет молока на столе и гипнотизируют его. Пакет большой и белый, лакированный картон поблескивает на свету так, что глаза слепит. Очень глупый картонный пакет с молоком. Сережа думает, что было бы неплохо выпить кофе, но в его чашке с совой травяной чай, а выливать его не хочется. Поэтому он подцепляет ложку со стола и начинает помешивать остывшие остатки напитка. Монотонные действия помогают ему думать.       Пуджик не выдерживает психологического напряжения и все же бросается на картонку, опрокидывая ее и расплескивая молоко по кафелю.       — Тудыт твою мать, Пудж! — Оля поджимает ноги под себя, чтобы не испачкать полосатые носки. — Завела на свою голову, тьфу на тебя, скотина одомашненная. Гуляла бы кошка сама по себе, ан нет, мне позарез приручить надо было. Серый, тащи тряпку, я без тапок.       Сережа, привыкший к подобного рода оказиям — Ольгина речь была крайне богатой на эдакие словечки, — смиренно поплелся за клочком древней простыни, обреченно хлюпая резиновыми тапками по белым лужам. Оля продолжила клясть счастливо облизывающуюся животинку. Пуджик, до крайности собой довольный, лакал молоко прямиком с пола, не особо интересуясь какие проклятья на него сыпятся. Так закончился среднестатистический февральский вторник в квартирке неподалеку от Литейного.

***

      Сережа ночует у Оли всякий раз, как приходит. В его пентхаусе под потолком возможностей слишком много места для него одного и ни единого звука: ни машин, ни музыки, ни разговоров. Мертвая тишина на сотне метров высоты. А здесь, в небольшой гостиной, на старом скрипучем диване, он чувствует себя вполне уютно. За тонкой стенкой сопит Оля, Пуджик патрулирует коридор, а Сереженька Разумовский смотрит в потолок.       Потолок белый, с потеками и престарелой лепниной на карнизе, и белыми линиями света. Иногда к дому подъезжает новая машина, и тогда полосы начинают резать глаза. Молодой человек морщится и щурит глаза, прячась за пеленой полусна. Оля ворочается в своей постели — одеяло шуршит на всю квартиру.       Когда Разумовскому надоедает лежать, он, гордо скрипя всеми пружинами дивана, подрывается пойти подышать куда-нибудь в сторону кухни. Там, вроде бы, был остаток позавчерашнего торта. Дай Бог, не отравится.       Лампа на кухне включается в лучших традициях триллеров: мигает ровно три раза, потом жужжит, гаснет и снова загорается желтым светом с красными отливами из-за плафона. На этой кухне шумно даже без музыки. Холодильник шепелявит что-то на своем холодильнеческом и натужно ухает, когда молодой человек открывает дверцу. Ошметки торта стоят ровно посередине, крема в них больше, чем бисквита, а Сережа и рад. Доставая ложку, он старается не сильно греметь приборами и плюхается на подоконник. От окна тянет стылым воздухом, и Разумовский шлепает босыми ногами за свитером. Садится обратно, уже закутанный в одну из олиных кофт, и впивается в десерт всеми зубами, которые были обнаружены за последние двадцать восемь лет его жизни. В этот момент Сергей Разумовский уверен, что никогда не ел ничего вкуснее. А потом свет гаснет, воет Пуджик, подскакивает Сережа и множественно чертыхается полусонная Оля.       — Так это ты, Разум, мне счетчики накручиваешь. Еще и торт мой хомячит посреди кухни, вы на него посмотрите! — Добровольская снова включает свет и поглубже укутывается в халат, подаренный Сережей на Новый Год. Он думает, что подарок вышел классный.       — Серый, ну ты б хоть поделился. Или чаю на худой конец налил.       Оля растрепанная и заспанная, но ему она кажется сейчас самой красивой. Как в первую встречу, когда она смотрела на него глазами с потекшей тушью. Он по-птичьи склоняет голову на бок и сдувает пряди, лезущие в лицо. Чуть сдвигается, освобождая место рядом с собой. Девушка по дороге достает еще одну ложку и заземляется рядышком. У нее холодные ступни, и она засовывает их к Сереже под свитер. Он дергается от разряда холода, но остается сидеть на месте и думает, как бы так отдать ей побольше тепла. Она в этот момент уже тянется к торту и первой же ложкой подцепляет четверть всей массы.       К концу торта они оба по-уши в нем. Голубая помадка размазана по Олиным щекам, а девушка корчит глупые рожицы. Сережа смеется. Ему редко когда бывает так легко в последнее время. Он достает из кармана штанов свой телефон и делает десяток ее фотографий, а потом они еще час решают, какую стоит поставить на главный экран. В результате на Сережу из его смартфона весело глядит Добровольская Оленька, улыбающаяся во все тридцать два и щурящаяся от света лампы.       О, Боже.       О, Боже, кажется это то самое.