Асфальт все ещё горячий?

— На сегодня всё, ребят. Спасибо всем, кто нашёл в себе силы поделиться с нами своими историями, — в очередной раз произнесла заученный текст девушка без имени. Конечно, имя у неё было, и она каждый раз его называла, но Даня все равно не запомнил. Он медленно поднял свою сумку и убрал этот дурацкий пластиковый столик, еле держащийся на подлокотнике кресла, хотя креслом его сложно было назвать. Групповая терапия была его собственной идеей, но Даня почти никогда ничего не рассказывал, сложно было найти в себе силы рассказать обо всем своём дерьме. Но слушая истории других подростков, мальчику становилось чуть легче. Все-таки приятно понимать, что ты не один. Точнее один, но не совсем. — Данечка, подойди, пожалуйста, — сказала девушка без имени. Никогда раньше она не обращалась к нему лично, — Дань, ты уже третью сессию ничего не говоришь, всё в порядке? Может тебе некомфортно перед всеми? Я уверена, что многие специалисты согласятся поговорить с тобой лично, ты только скажи… — Все в порядке, правда, я просто… — глубокий вдох, надо не заплакать, — просто ещё не готов. — Ох, ну как будешь, обязательно поговори с нами, ладно? — она выдержала небольшую паузу, всматриваясь в глаза мальчика, пытаясь отыскать в них ложь, — А дома у тебя все хорошо? — Всё… — главное не заплакать, — хорошо, — почти нараспев протянул Даня, про себя пожелав этой девушке подавиться своим любопытством. — Ну ладненько, иди, удачи тебе, — пролепетала безымянная и упорхнула в другой кабинет. Даня вышел на улицу, пошаркивая ногами. Асфальт, наверно, все ещё горячий. Даня ненавидел лето. Оно горячее, комариное, противное. Надо носить шорты и футболки, чтобы все прохожие видели твоё тело, а это особенно не кстати, когда оно всё в синяках. Каждый день подросток старался выходить из дома на как можно дольше, но учитывая время года, это стало проблематично. Он таскался по паркам и подъездам каждый вечер, чтобы вернуться домой попозже, но сегодня его позвали на коробку, и, к сожалению, ноги он стёр почти в кровь. Так что выбора нет, домой идти всё-таки придётся. Ну, если он вообще сможет дойти, конечно. Последние лет пять он вот так и шастал каждую ночь. Мать ругалась — где это видано, чтобы одиннадцатилетний мальчик до полуночи гулял по городу, так и район не то чтобы культурный. Но уж лучше ругань от матери, чем побои от отца. Дане не всегда хочется признавать, но ему идут эти синяки: лиловые, сиреневые, бирюзовые. Все гематомы и кровоподтеки сочетались с его бледной кожей. Наверное, неправильно считать боль красивой, но Даня уже давно привык. Если бы он не видел этой странной красоты, то ему было б ещё хуже. Правда, на физкультуру ходить было проблематично, много вопросов сразу появлялось, а так его отметины не беспокоили. В детстве было хуже — нельзя было спрятаться, нельзя было уклониться или дать отпор. С возрастом он научился не только правильно избегать отцовского гнева, но и отвечать ему и силой, и словами. Отвечать-то он научился, но и бухать отец стал больше, так что спасало далеко не всегда. Матери доставалось так же, как и сыну — что-то вроде родимых пятен, любил иронично подмечать мальчик. Но в отличии от неё, парень говорил холодно и колко, это иногда приводило отца в чувства. Мама пыталась «пробудить в нем человека», говорила ласково, с любовью. Чхал он на эту любовь, её в этом чертовом браке уже не осталось. Отцу нравился контроль, он любил напоминать, как сильно от него все зависят — хотел почувствовать себя богом, наверно. А мать жила прошлым, она всегда хотела любящую семью, но не повезло. Будь Даня на её месте, он конечно же заметил все эти красные флажки, но мама была другой. У неё самой были не самые тёплые отношения в семье, дедушка с отцом довольно похожи. Может, поэтому она так и попалась. Но у неё был Даня, а у Дани была мама, разве этого недостаточно? Парень медленно плёлся домой, ступни болели, надо будет их перемотать, когда вернётся. Жил он в обычной панельке, на тринадцатом этаже, может поэтому так не везёт? Везде по подъезду были расставлены иконы, тут водятся очень активные бабушки. Но кому этот бог вообще помог? Даня был всего ребёнком, когда начался этот ужас, разве мог маленький мальчик быть грешником, разве мог он это заслужить? Может быть в этом сером муравейнике и закладки есть, тут периодически тусуются странные ребята. Но ему это не особо интересно, сигарет вполне хватало. Даня медленно поднялся на свой этаж в старом кряхтящем лифте. На лестничной клетке всего две квартиры, соседняя, кажется пустует. А может сосед просто устал выходить из дома, кто знает. Мама обычно в это время уже дома, так что мальчик потянулся в звонку. Почему-то никто не ответил, и тогда Даня потянулся за ключом. Но он не повернулся в скважине. Дверь была открыта. С недоверием, мальчик вошёл в дом, оглядываясь по сторонам, будто ожидая, что кто-то выскачет из-за угла. — Ма-а-ам? — протянул он, вслушиваясь. Стены ответили ему тихим эхом. Даня сбросил пустой рюкзак, и, не снимая обувь, вошёл на кухню. Все так же пусто. Обычно мальчик бы обрадовался, оставшись в квартире в одиночестве, но сегодня что-то не так. Его не предупредили, хотя мама всегда говорила о своих планах. Он повернул в гостиную, может хоть записку оставила? Но вместо записки он увидел разбитый журнальный столик. Им даже никто никогда не пользовался, он просто стоял посреди комнаты, и на него периодически клали ноги. Комната было довольно просторной, даже пустоватой для таких размеров. Там был только книжный шкаф с русской классикой, где обязательно кто-то да умирал, грузный диван в серой кожаной обивке, вышеупомянутый ненужный столик на дурацком пушистом, но грязном ковре и телик, который никогда не смотрели. А, ну и пустые бутылки, конечно же. Стеклянные столики не разбиваются просто так. Рядом не было никакого предмета, который мог его разбить. И было бы странно, если б предмет убрали, а кучу стекла оставили. Что-то определено не так. В квартире темно и тихо, обычно так не бывает. Даня отодвинул шторы. Солнце уже начинало садиться, и лучи яркого света приятно освещали комнату, играя с осколками битого стекла, будто издеваясь. Парень вернулся к столику и внезапно заметил то, чего не было видно в полумраке гостиной с первого взгляда. На стекле была кровь, и довольно много. Резко защемило в солнечном сплетении, и дыхание мальчика сбилось. Он нагнулся ближе — правда кровь. Даня оглянул комнату снова. На темно-сером ковре стали отчетливо видны пятна. Забыв о разбитом стекле, он подполз на корточках к пятну и легко его коснулся. Оно было влажным, липким. Красным. Даня вскочил, уставившись на свои пальцы, будто они и не его вовсе. Он отвёл взгляд от своей руки и снова окинул взглядом ковёр. Пятна, много пятен, одни большие, другие совсем ничтожные, они усыпали весь ковёр. Конечно, в кроссовках он и не почувствовал их, не заметил в темноте, но сейчас они были яркими, как никогда. Открытая дверь. Разбитый столик. Пятна. Бутылки, новые бутылки, черт бы их побрал. Пазл начинал складываться, причём с феерической скоростью, и та тревожность, которую мальчик почувствовал при входе, не была пустым звуком. Даня бросился к двери, оставив позади все вещи. Дверь за ним громко захлопнулась, хорошо хоть из петель не вылетела. Перелетая через ступеньки, тринадцать ощущались как три. Его друг однажды упал с лестницы и чуть не сломал шею, но это Даня вспомнил уже потом, выскочив из подъезда. Куда? Куда ему вообще надо бежать? В ближайший травмпункт? Лучше идеи все равно не нашлось, и после недолгой паузы на размышления мальчик бросился бежать. Он бежал, перелетая через заборчики двора. Чуть не снес мусорку. Чуть не врезался в прохожего. Чуть не свернул ногу. Но он бежал, бежал сильно. Не быстро, а именно сильно. Дыхание сперло напрочь, он вообще кажется не дышал, только бежал. Слёзы подступали, всё сжалось внутри, будто его сейчас вывернет, но он бежал. Ноги несут его сами по себе, мозоли будто исчезли, а грудная клетка, кажется, начала медленно умирать. Вдох. Один, длинный и глубокий. На выдохе слёзы сами выступили на его глазах, даже не щурившихся от солнца. Оно светило прямо на Даню, своими уже неяркими лучами. Тень вытягивалась. Даня бежал, но тень удлинялась, словно не давая ему уйти вперёд. Асфальт. Он все ещё горячий? Так, перекрёсток, теперь направо. Мальчик начал дышать, но прерывисто. Он захлёбывался, а слёзы продолжали его душить. Мама. Мама, мама, мама. У него как у заевшей пластинки крутилось одно слово. Может он и думал о чём-то, но это слово, такое четкое и громкое, перекрывало все мысли. Однажды они с мамой ходили в зоопарк. Много раз на самом деле, она очень любила его. Да и Даня тоже: он обожал фламинго, террариум и морских котиков. Один павильон с дикими кошками чего стоил. Мама покупала ему мороженое, и они часами бродили и смотрели на все подряд. Ноги болели, но мальчик с мамой шли дальше, они еще не посмотрели на орлов. Даня вырос и понял, что ему не нравятся зоопарки — всё-таки животные должны быть на воле. Но он всё равно любил зоопарк той старой детской любовью, не как развлечение, а как воспоминание. Нет, вот только не надо всю жизнь сейчас вспоминать, он же не умирает. Хотя если его лёгкие и дальше будут работать с перебоями, то этим вполне может закончиться. Даня никогда не плакал, всегда терпел. Лучше злиться и показать им всем, какие они твари, чем сломаться и зарыдать. Погрустит он в одиночестве, а так лучше ярость, пусть сломает, побьёт, накричит. Но злиться сейчас он не мог, он мог только рыдать. По пустому проспекту разносился топот и всхлипы. Хотя это были уже даже не всхлипы, а рычание или даже крик. Мальчика будто резало внутри, но это все в груди, а ноги продолжали бежать. Он перестал их чувствовать. Главное не думать о том, как именно он может бежать, тогда он обязательно споткнётся. Вот. Травмпункт, наконец-то. Теперь лёгкие перестало сжимать невидимыми тисками, и он распахнул тяжелую железную дверь, будто та была пластиковой. Глаза забегали, сердце билось так, что слышно было всему персоналу, а руки задрожали. Голос, видимо, тоже: — Лебедева сегодня была? Могли на скорой привезти…