Ненавидь меня потом

Кагеяма думает: я его сейчас пну. Просто возьму да отпинаю. Мол, вот так меня бесит это рыжее недоразумение, которое обычные люди зовут Хината. Кагеяма и сам не знает, почему так не любит Шоё. Так сложилось с их первой встречи, когда второй был неловким, неумелым и каким-то наивно-глупым. Таким он, конечно, и остался. Никакого прогресса — вот хотя бы первая (или единственная) причина невзлюбить Хинату. Потому что это говорит о многом. Кажется, он совсем не изменился. Разве что стал ещё более упрямым. И голос у него стал выше: он вроде и парень, тон должен стать ниже. У Хинаты всё не как у людей. Видимо, ему предназначено было стать таким с тех самых пор, как он стал ослеплять других своими яркими рыжими волосами и затягивать карамельными глазами. Видимо, примерно в тот момент кто-то наверху решил здорово постебаться: пускай Хината будет коротышкой. Пускай он будет одержим волейболом, да, тем самым спортом, где рост решает. Ещё пускай его энтузиазма и воодушевления будет в нём столько, сколько не увидишь в глазах у всех вместе взятых игроков команды Карасуно. Пускай Хината будет добрым, но нелепым; отзывчивым, но стеснительным; худощавым, но шустрым, будто ему вечно припекает зад, и он не может найти себе места. А вообще пускай Хината просто будет. Проживёт пятнадцать лет, чтобы встретить Кагеяму, который задавит его одним только взглядом, а потом через год опять встретится с ним лицом-к-лицу по одну сторону сетки и заставит Кагеяму повторять пять дней в неделю (иногда и по выходным): идиотидиотидиот, ты просто идиот! Кагеяма умён. Но иногда придурок. Как человек, не как игрок. Как игрок он превосходен — это даже Хинате приходится с грустью признавать. В этом для того есть и кое-что хорошее, ведь Хината впитывает, как губка. Сильный противник? Отлично, это опыт. Но, несмотря на это, Хината всё ещё… Глуповат. По-детски глуповат. Потому что вместе с тем он думает: я буду лучше, и ты больше никогда не назовёшь меня (его бы голос, конечно, вздрогнул, и он бы на секунду-другую заикнулся, это же Шоё, но потом бы по-дурацки храбро взвизгнул) идиотом! Кагеяме всё равно, как если бы о ногу в сточной канаве билась гупёшка. Он просто не переваривает. И эти волосы, и этот голос, и эту неумелость. И, пожалуй, веру. Будто: ты не видишь? У тебя не выходит. И вообще ты хилый, не просто низкий. Нишиноя тоже низкий, так что теперь? Нет, дело в тебе, ты просто слаб. Он, правда, так думает. Каждую секунду и каждое его «ещё». Даже это ещё не способно убедить Кагеяму в обратном, но даже несмотря на это — странно — он помогает. Он бросает ещё столько раз, сколько Хината попросит. Убеждает себя, что дело вот в чём: когда ещё удастся надавать по лицу Шоё без прямого рукоприкладства и риска быть выкинутым на пару с этим безумным комком энергии на улицу, за двери зала? Кагеяма в себя верит. И себе тоже верит. Но всё же где-то привирает. Хината просит: — Пасуй мне! Кагеяма! И он отрезает: — Нет. Но пасует. Один раз и второй, вообще-то раз за разом, а потом сам не замечает (кажется, до сих пор и не знает), что вместе со всеми людьми замирает. Люди, потому что поражены быстрой атакой; тому, что кто-то смог ужиться с Королём. А Кагеяма, потому что Хината жмурится, в эту долю секунды делит с ним доверие и бьёт по мячу в заданном Тобио направлении. Конечно, забивает. Радуется пульсации в ладони и с блеском (слишком уж заметным) в карамельных глазах глядит на чуть покрасневшую худощавую руку. А Кагеяма смотрит. Просто смотрит. И говорит, что это его заслуга. Что Хината сам бы так не смог. Где-то он прав, но… Кагеяма умный, да. Поэтому он, сглатывая гордость, понимает, что толку от него, как от связующего ноль, потому что всё-таки он бы без Хинаты тоже не смог. Но всё это не важно. Важно только то, что Кагеяма хочет его пнуть. Нет, отпинать. Они бегали, и Тобио поцарапал колено. Да, так бывает даже с лучшими: они счёсывают колени. Хината, ангельский, блять, Хината, теперь сидит у него в ногах, жопой на асфальте, сомкнув стопы на земле около бордюра возле его ног. Обвивает их руками (почему они у него такие… нежные?) и разбирается с сочащейся раной. На небольшой голубой пакет рядом с Кагеямой вытянута маленькая упаковка ваты, антисептик и пластырь. Обычно Хината производит впечатление рассеянного человека, но при этом у него каким-то образом предусмотрительно оказалось немного денег с собой. Кагеяма думает: зачем вообще брать с собой на пробежку деньги? Вот же идиота кусок. И как на это мог согласиться Тобио? На самом деле, он и не соглашался. Город небольшой. Часто получалось так, что вылезал из дома Хината, бежал, как мог (а может он быстро и много), и через какое-то время в поле зрения оказывался угрюмый Кагеяма. Как всегда в форме, как всегда резкий. — Не больно? — спрашивает Хината и замедленно поднимает сначала голову, потом вопросительно брови. — От какой-то царапины? — агрессивнее, чем стоило бы, понимает даже он сам, отвечает Тобио. Но он просто на пределе: если этот рыжий коротышка с волосами торчком не уберёт свои нежные — ей-богу, как у девчонки, — руки, Кагеяма точно что-нибудь сделает. Что-нибудь, что Тобио самому сильно не понравится. Возможно, захочется вынести себе мозг и распластать по этому же серому асфальту, которого не успело коснуться, медленно выныривающее за спиной Хинаты, солнце. Шоё кивает. Думает: ну и дурак, всё равно же, наверное, неприятно. И сначала хочет намеренно грубо прижать влажную от антисептика вату к ране, но вместо этого наклоняет голову вперёд, чуть ниже. И мягко дует. Кагеяму распирает. Он врезается ногтями в бордюр под собой. Вот-вот глаз начнёт дёргаться. Даже подбородок задрал. Запинать бы этого Хинату за такое. В первую очередь за его аккуратно сложенные розовые губы, которые размыкаются совсем немного, чтобы подуть, а после — за нежные, как у девчонки, руки. За пальцы левой руки, что скользят по лодыжке, икре, потом под колено с обратной стороны. И за то, что большой палец надавливает чуть ниже коленной чашечки. — Хватит уже! — повышает голос Кагеяма. Но не встаёт. — Да успокойся ты, — спокойно отвечает Хината. — Хоть с утра не начинай, — просит и осторожно проводит ватой по ране, убирая грязь. — Тогда перестань, — настойчиво повторяет Тобио, перехватывает запястье Шоё и тот не выдерживает, вскидывает голову, даже приближает лицо. — Да что с тобой не так? — Это с тобой что не так?! — задаёт встречный вопрос Кагеяма. — Ещё и расселся на дороге. Хината оглядывается. Вокруг ни души, потому что ещё слишком рано. В их городе и днём автомобили редко встретишь, а в четыре-пять утра — подавно. Непонимающе нахмурившись, Шоё возвращает взгляд Кагеяме и таращится: совсем дурак, что ли? — Ты сейчас договоришься, и я не буду ничего делать… — Вот прекрасно, — огрызнувшись, перебивает Тобио, но Хината гнёт своё, как умеет: — … Занесёшь заразу, а потом ногу придётся ампутировать. Закончится твой волейбол, — улыбается Шоё, а брюнет вскидывает брови, сильнее опуская уголки губ в недовольной гримасе. Хината уже как-то привык, ему почти параллельно. Разве что когда Кагеяма именно зол — не недоволен — шугается, а вот к его вечной каменной мине он вполне привык. — Ты чё несёшь? Охренел? — Может, ты отпустишь мою руку? — малость напрягшись, спрашивает Шоё, когда вдруг понимает, что Кагеяма всё ещё держит его, а сам он запредельно близко: волейбол, конечно, командный спорт, но они ещё ни разу не были настолько близко. Угрюмый Тобио сводит брови к переносице и разжимает пальцы, сомкнутые кольцом. Хината, серьёзно, очень худощавый, Кагеяме ничего не стоит обхватить его запястье полностью, чувствуя даже то, как на внутренней его стороне под тонкой кожей гуляют крошечные вены. Хината недолго смотрит в синие глаза напротив, прежде чем оторваться от парня, наклониться в сторону, задевая плечом здоровое колено ворчащего деда в теле подростка, отложить грязную вату, взять чистую и промокнуть антисептиком. А Кагеяма искоса, сверху вниз, наблюдает за аккуратными и тоже, блять, какими-то маленькими пальцами. Он выдыхает, опускает предплечья на бёдра и склоняет голову вперёд, отчего челка съезжает в сторону. Выдыхает так, что у Хинаты тянет в животе. Обычно так бывает, когда он нервничает или волнуется. Наверное, как и сейчас. У него сразу начинают чуть мелко дрожать руки. Шоё поворачивает голову, едва ли не пугается от того, что чуть не бьётся своим носом о нос Кагеямы, вместо этого только робко вздрагивает и сглатывает жидкость во рту. Успокаивающе думает: просто протри этому придурку колено, и дело с концом. И он так и делает, но это сложно. Сложнее, чем выполнить быструю атаку. Тем более, когда чувствует, как лоб щекочут жёсткие волосы Тобио. Сложнее, потому что по одну сторону сетки Хината больше ведо́мый, чем ведущий, а здесь нет сетки. Просто Кагеяма, просто Хината. В ушах нет эха, как в зале, нет свиста, нет звука удара мяча об крашеную поверхность пола. Только птицы где-то недалеко сидят на ветках, пока солнце бесшумно подбирается выше. И в этом искрящемся жёлтом сиянии — вдруг Кагеяма замечает — у коротышки переливаются волосы. — Что бы ты сделал, — Хината затыкается, испуганно замерев, когда Тобио смотрит ему в глаза, — если бы я тебя поцеловал? Ой, дурак, думает Шоё. Действительно, идиот. Надо же такое вывалить, да ещё и кому — Кагеяме! Он же его с потрохами сожрёт и не подавится. Тобио только на его приветствие может в ответ послать на все четыре стороны, а тут такое. И откуда столько смелости? Ведь Шоё и не целовался ни разу, так с чего бы вдруг?.. Хината обливается третьим по́том и мысленно представляет свои похороны: гробик будет небольшим и точно закрытым, после того, что сделает с ним Кагеяма. Он же и закопает, кстати. Наверняка, с удовольствием даже улыбнется. Едва ли не впервые, блин, с тех пор, как они знакомы. Хината теряет дар речи. Глупо пялится на Кагеяму и прикидывает, что если рванёт сейчас, то даже у Тобио не хватит навыка догнать его и, наконец-то, отпинать. Вот даже повод появился. Но убежать — полдела. А если он расскажет кому-нибудь? Достаточно Танаке, остальные будут знать уже через пять минут. Вот это я влип, думает Хината. Открывает рот, чтобы начать оправдываться, но внутри всё окончательно обрывается, когда Кагеяма говорит: — Двинул по роже. Хината побледнел. И сжался. Совсем испугался. Как не испугаться, когда ты метр в кепке, а на тебя грозно смотрит человек на две головы выше и хочет «двинуть по роже»? — А… — растерянно тянет Хината и, округлив глаза, спиной отклоняется назад, опуская взгляд на руки Кагеямы. Кажется, рухнет без сознания вот сейчас, когда он поднимает ладонь и тянет в сторону коротышки. Хината редко ругается матом, но тут думает: пизда мне. Крепко жмурится и ждёт, что после того, как его возьмут за грудки, точно врежут. Но удар вдруг почему-то оказывается приятным. Приходится по губам. Сухими губами. Сначала как-то по-детски, потом совсем уже отрезвляюще, когда чужие губы обхватывают его. Целуют медленно, но жестковато от того, что неумело. Хината тихо мычит в ответ. Просит осторожнее. И Кагеяма становится мягче, за грудки уже не держит, кладёт ладонь на щеку, кончиками пальцев ныряя в рыжие волосы. Даже тут Хината не справляется. Опять неловко, но рвётся вперёд и отвечает, просто потому что хочется. Опять выполняет роль ведомого, как бы сильно ему не хотелось быть ведущим. Но, признаться честно, сейчас ему этого хотелось меньше всего: такой расклад, где Кагеяма направляет, внезапно оказывается удобным. Кагеяма так и думал: рыжие волосы мягкие, вблизи сам Шоё пахнет шампунем, а губы у него хоть и маленькие, но какие-то наполненные, объёмные. Такие, что хочется вобрать ещё немного — совсем чуть-чуть — глубже, шумно чмокнуть напоследок и оторваться, всё ещё удерживая за шею рядом. Хочется уткнуться лбом в его лоб и, сбивчиво дыша, сказать приятно растерянному Хинате: — Хочешь колу? Я хочу пить. Хината скромно поджимает губы и кивает.