Ошибка инкассатора

Не первый раз я подписал приговор, но в первый я ощущаю к преступнику не жалость, а большее, в том числе и свою вину. На этом раз казнь наступает быстрее. Двое сгорают на костре, проклиная меня, дёргаясь в крепких путах, прерываясь на крики от пламени. Я смотрю на них, желая видеть истину в том лице, что повёрнуто ко мне и смотрит на меня прямо, изрыгая свои громкие слова как обычный шёпот по виду движения губ. Умирают они то ли быстро, толь долго, в этом времени я теряюсь. Остатки их слов как яростно-красные брызги взлетают над пепелищем. Тру я свои глаза, как не подобает, и одёргивает меня дядя, а зрелище не исчезает, и мне угрожают сожить со света, есль снова заткнусь об увиденном, как псих, не годящийся на родовую власть инкасатора, то бишь на само проживание. Ведут меня к дому, за плечи крепко держа, поворачивая голову, когда я её разворачиваю. Искры ещё присутствуют, хоть в меньшем количестве, невольно, от них, я соотношу их с тяжким ощущением тела, возникшем со смертью шептуна. Они взаимосвязаны? Какая же это чушь, ну, право. Я никогда не верил в мистику, проживая в девятнадцатом веке, и проклятий словил уже много, до своего рождения и за среднюю жизнь. Не верю - не верю, а к вечеру меня посещает агония. Дядя зовёт лекаря, что выхаживает меня, а сам ударяется в семейную медицину, затягивая волынку, с похоронным мотивом. В любой его мелодии слышу я матерный акцент, утопая в страхе. Слышу чей-то хлоп крыльев, каждый, когда становится хуже и температура ударяется вверх, всё больше доходя до смертельной отметке. Ухаживающие это не видят. Мне сообщают, что на оках их лежит иллюзия. Становится лучше к утру и тут же гонят меня на работу, а в апартаментах моих ждёт тот, кто сообщил, ясно пред мной являясь лишь щас. Его дьявольские, от диковиности, глаза кидают меня проживать чужую судьбу, сгорая как он. Я задыхаюсь от дыма, нахожусь в его сгустках, вижу своё лико в толпе напротив. "- Они уйдут, они уйдут, они уйдут, а я умру. Я умру, а он предал" - я слышу чужие мысли в своей голове, на время воспринимая их как свои. Очухался от этого я в своём кабинете резко и больше не видел призрака. Я боялся его появления. Решил его избежать, для чего выбежал к дяде, на ходу списывая всё на душевную болезнь, возникшую из-за привязанности. Он посмеялся, накидывая на меня плащ врага, отобранный комиссаром, велел носить с победителя честью, и ударил, когда я заикнулся о видении. Он спрятал меня дома, скрыв от общественности. Для всех я перестал существовать после царских указов и денег, а сам волочил существования с опущенной головой, в сидячем положении на жёсткой пружине. Умерший возникал вновь и вновь, и вновь, и вновь. Он изводил меня днём и ночью, и я позабыл, когда идут какие сутки и время. "- Сайхара-чан сдохнет, Сайхара-чан за предательство сдохнет" "- Пожалуйста, хватит" "- Я любил тебя и сдох, сдохнешь и ты" Я проклинаю воспитателя в судорогах на полу, понимая, что мои проклятия не дойдут до него. То ли я слишком добрый, то ли вор был меня сильнее и смог достичь результата. "- Прости, я не должен был допускать. Прости, я не понял, где игра, а где ложь" Мне нравился наш спектакль, что я был единственный из тех, кто вышел на его след, и стал к нему приближён как помощник. Мы заигрались и как-то полюбили. Но я не знал, люблю ли всерьёз. Он мягко и быстро уничтожал мои искренние эмоции, создавая во мне ему нужные. Он вызывал во мне радость в грустном убийстве, тоску в разыгранной выигрышной партии, когда он изображал уставшего от денег магната, готовясь нанести удар ножом в действительно богатого усача. Я участвовал во всём этом с дурманом, а после разлуки называл его монстром и выезжал на дела в личном кэбе, ища улики от лица государства. Но я такой же монстр. Я взбесился на одну высказку родственника и решил доказать ему, что могу поймать преступника. Тогда я решил, что выдам местонахождение Вора комиссаром. Его поймали вместе с сообщником и повели ко мне. Народ требовал казни, дядя был непреклонен, я не сумел отказать. Как бы сильно я не хотел его жизни, я назначил им приговор. "- А я любил, Сайхара-чан. А ты предал. Я проклял тебя и ты сдохнешь" Мне было так плохо, что не было сил заплакать. А он делал хуже, напоминая, что проклят я видно был с самого детства, ведь был отлучён от матери и брошен в конюшню тирана-брата отца. В один момент мне захотелось смеяться над своей судьбой. Но сил на это не было тоже. Когда всё стало максимально плохо, я стал видеть грань другого мира, каждый раз возникала гроза. "- Она плачет за тебя и за нас. Она плачет вместо тебя и оплакивает тебя за меня, пока я не могу плакать из-за ненависти" Мне действительно становилось легче от капель. Сила его ненависти была ощущаема на меня и смывалась вместе с дождём. Мне становилось так хорошо, что несмотря на горячий лоб, я думал, что ещё чуток проживу. Это длилось вечность длиной в семнадцать лет. Я молил меня убить, молил оставить и мучить, скакал от одного желанье к второму, и когда после очередной грозы он найдя в себе силы простить, протянул мне руку, я заглянул ему в глаза и подал свою в ответ, после соприкасания став немедля отходить в другой мир, под его взор, утягивания меня посторонний силой, напоследок слыша его тихий шёпот: "- Может ты был прав, что остановил мои злодеяния смертью и проклял я понапрасну. Может мне стоило благодарить и уйди в другое тело, не вспоминая тебя. Но пусть нас в этом уже судит Бог и назначит справедливое место в раю или аду"