За день до нашей смерти: Lost

Все мировоззрения исходят из желания человека наделять что-то смыслом.

Все муки, все радости и переживания людей так или иначе вырастают из этого.

И доминирующее «у каждого своя правда», которое часто звучит, когда истина

не подходит под выдуманную картину, есть самый явный признак этого… отчаяния.

Отказ от истины ради создания своей собственной «виртуальной» реальности,

отказ от смысла лишь для того, чтобы укрыться от признания поражения –

от простого факта, что люди как вид уже давно спасовали перед весом

и страхом ответственности как за окружающий мир, так и за собственные действия в нём.

Но нет места истине на том поле, где есть выдумка.

Нет места единению и единогласию в тех сердцах и головах, где есть интерпретация.

Генрих «Отец» Гаскойн к Альвэ

Юник пришёл в себя посреди тёмного, очень прогнившего и сырого помещения. По нёбу отвратительным жжением проходил кислый привкус тягучей крови, неспешно спускаясь в глотку, пока снаружи всё лицо исходило седьмым потом, хоть как-то смывающим грязь. Верёвка, передавившая руки, практически не обжигала кожу, но было только из-за того, что рук мужчина уже практически и не чувствовал. Впрочем, ему было не до того. Позади него слышался медленный, очень скрипучий шаг. По-подлому размеренно проминая доски под собой, он приближался всё ближе и ближе, хотя и звучал своей тяжестью так, словно раздавался прямо в ухе, только усиливаясь с каждым разом. Жестокий, несправедливый, цокающий старыми пассатижами да шуршащий разрезающим воздух лезвием. Да, его отступ хорошо отзывался на треснутых рёбрах, пронизывающих всё тело острой болью при каждом дыхании. Даже слишком хорошо. Мужчина открыл глаза. Его склонённое, вывихнутое на неудобном да давящем стуле тело немного дёрнулось от ударившего одинокого света тусклой лампы. Изнеможённая, обессиленная да очень тяжёлая голова всё не хотела подниматься, так что единственное, что на что можно было смотреть – это на собственную окровавленную рубаху, расправленную во все стороны да кажущуюся в гнило-жёлтом свету оранжево-ржавой; на десятки и сотни мелких порезов, вырезов и рваных ран на полуубитом, очень бледном теле; на потемневшие, дурно пахнущие грязью, кровью да мочевиной штаны, с которых то и дело кровоточило на залитый всем, чем можно, пол. О чём были его мысли в тот момент? Он не знал. Наверное, только об этом – о том, что он на самом деле, по-настоящему в тот момент не знал ничего. Лёгким порывом воздуха, разгоняющим загустевшую пыль, в голову Юника проследовал удар. За звоном да гулом боли в резком повороте взгляда блеснул образ тесного, пропускающего сырость болот чуть ли ни из каждой доски домишки, что уже лет двадцать точно одиноко ждал своей кончины от очередных паводков или оползней. Речь того, кто был позади, звучала тысячей разных голосов. В основном – низкие, реже – высокие, они прерывали друг друга, размывая смысл сказанного в различных языках, эмоциях и тональностях, в различных угрозах и заклинаниях. Но одно тот, кому это говорили, знал точно: ничего хорошего в себе эти слова не несли. Более того: они веяли ненавистью, отвращением. Каждое из них. Наконец чей-то тёмный силуэт приблизился к Юнику. Серо-жёлтый, чуть чернеющий, размытый и прерывистый, идущий то вперёд, то назад сотнями разных шагов. Юник всё пытался поднять голову на того незнакомца, пока он вторил свои неясные речи неразличимой сворой языков да слов. «Столько бессилия, - наверняка говорил он. – Столько слабости в вас, в когда-то бесстрашных и святых защитниках своих земель», - он наверняка покрывал позором то, что было священно; наверняка делал этот очень несправедливо и незаслуженно. Но Юник лишь молчал в ответ. Стойко, как и следовало бы. Через боль, как и было положено. Собрав единственные оставшиеся силы, он всё же поднял голову. Его взгляду представали едва заметные, неразличимые между собой одежды; контур тела, то прибавляющий в ширине и росте, то убавляющий; и даже лицо – лик этого незнакомца менялся и разнился столь быстро меж собой, сколь быстро мелкая пташка порхала своими крыльями в воздухе. Но Юник всё же знал: перед ним чёрной тенью с пустотою бледных глаз точно стоял Уильям из Джонсборо, перед ним не мог стоять никто другой. Дёргано и резко, практически мгновенно Уильям вытащил своей револьвер из кобуры на берде, направил ствол своего чернеющего в той полутьме оружия прямо на голову пленнику и тут же нажал на курок. Выстрел. Юник резко вздрогнул от глушащего гула в ушах, дёрнувшись на старом стуле. Он сидел у стены так, чтобы было видно всё помещение, а сбоку к нему нельзя было зайти незамеченным, но, похоже, все те предосторожности оказались бесполезными – на том стуле он и задремал. Когда он открыл глаза, то перед ним был всё тот же сырой домик на юге Канады, до куда дошёл караван людей севера. Женщины всё так же отдельно суетились между собой, наводя Первого Охотника на странные мысли о кастовой системе каравана. Большинство мужчин, судя по пустующему дому, работали снаружи, обустраивая автомобили да растасовывая припасы. И всё они одинаково сторонились того, кого у них называли никак иначе, как «выродок». - Выдохся, да, старичок? – тем же, что вернуло Юника из знойных болот Луизианы, оказался Айрон, в своём привычно-бодром настроении вдаривший собеседника по плечу. – Пошли. Скоро наша очередь хлам затаскивать. А потом уже и откиснуть сможешь, если прям тянет. Тряхнув головой, словно пытаясь избавиться от лишних мыслей, Первый Охотник кивнул и, поднявшись со стула, медленно зашагал за «капитаном». Без своего плаща и шляпы, но только в грязной белой рубахе да тёмно-зелёных, практически чёрных штанах, держащихся на подтяжках, Юник действительно выглядел достаточно нездоровым, чтобы его сторонились. Бледный, худощавый, очень высокий, с морщинистым острым лицом да вечно красными белками глаз, он точно не походил ни на одного обычного человека, но на проклятого, на «ходячего мертвеца» – куда более, чем хотел бы сам. Но нет. Но он, несмотря ни на что, знал: пускай весь его вид и говорил о том, что его время подходило к концу, Бог всё равно не позволил бы ему уйти. Не раньше срока. Не раньше исполнения его Миссии. - Идёшь? - бросил тому Айрон, стоящий у выхода. – Очки только не забудь, - и тут же скрылся снаружи. Проверив ещё раз очки, Душа Калифорнии медленно поковылял к выходу из дома, наблюдая взгляды отвращения у северян, взгляды презрения. Там – на земле, полной «язычников», где лишь половина поклонялась Единому Богу, пока вторая – то ли деревьям, то ли самой Луне, не было места дружелюбию или человечности, было не место понимаю. Эти земли всегда предпочитали избегать не только непонятного, но и чужого. Женщина, прячущая ребёнка под своей курткой от взгляда «выродка», говорила своим страхом миру, что так оно и останется. Снаружи всё ещё стоял туман, только густеющий из-за надвигающихся зимних сумерек. Довольно легковесный, он словно воспрял на фут-другой от гнилой травы и расходился по всему полю до самого горизонта едва-едва заметным с возвышенности облачком, в котором, однако, вполне легко можно было потеряться, опустившись на то самое поле. Из тумана несмелым призраком проржавевший металлический амбар. Лишённый всякой изящности или излишеств, он представлял из себя кучу проржавевших металлических листов, припаянных к шатким профильным трубам. Справа от него покрывались грязью и мылись дождями относительно небольшие элеваторы, высотою в двадцать пять футов. Слева же красовались поросшие гнилой травой руины наверняка когда-то опрятного дома. Как объяснил Юнику помощник караванщика по пути к дому, в подсобке амбара был тайник с припасами, которые караван планировал использовать для перехода через Земли Забытия. В одном из элеваторов же с «очень удобно откидывающейся стенкой» - тяжёлый грузовой автомобиль, вмещающий в себя «достаточно». В соседнем – два более лёгких варианта, предназначенных скорее для разведки и перевозки людей. Машину же людей Золота, что уже ждала у нужного дома, было оговорено использовать в качестве разведывательной. Так и получилось. Караванщики, ютящиеся внизу, действительно сняли с элеваторов часть обшивки, и выгнали из своих тайников ещё несколько машин к забытому амбару, из которого то и дело таскали разные припасы. Пока одни проверяли аккумуляторы да шины с дисками, в натруженных да опытных к тяжелой работе руках других мелькали выцветшие тенты да шаткие колышки палаток; разная утварь и еда, закатанная то в консервные, то в редкие текущим временам стеклянные банки; закрытые ящики да ящички, чьи потемневшие доски, казалось, вот-вот рассыпятся точно в тех же руках; просмоленная ткань, в которую наверняка были завёрнуты одежды или шкуры. Были среди носильщиков, мелькающих силуэтами вдалеке, и манкурты юга – черноволосый наёмник на привязи с Уильямом тоже присоединились к нелёгкому делу подготовки да от минуты к минуте мелькали перед глазами, занося что-то то в машины каравана, то в машину Чёрного золота. - …не против? – выбил Юника из размышлений голос Айрона. - Не против. Садись. Айрона подозвал к себе Призрак Юга, расположившийся вместе с парнишкой-Айроном на куске гнилой травы, что закрыла собой все тропинки от амбаров и домишки миру. Вот уж интересным по ощущением видением было лицезреть тех двоих – номинальный и настоящий лидер, приказ и опыт, сидящие рядом друг с другом. Душа присоединился. Троицу долгое время держала в своих оковах странная, довольно плотная и тяжелая тишина. Призрак Юга смотрел вдаль – на снующих от машин до амбара людей, на темнеющий горизонт, закрытый полупрозрачной пеленой, на землю перед собою, да молчал, словно перебирая слова на дёснах. Айрон же, не знающий то, куда деть свой молодой, полный любопытства взгляд, не находил себе места, всё открывая рот, чтобы что-то сказать, но всегда останавливался на половине вдоха, также не решаясь нарушить властную, очень мудрую тишь. Юник же просто ждал – его не звали, чтобы говорить. Вместо того, он смотрел в сторону Уильяма из Джонсборо – в сторону силуэта, скрытого туманом. Что-то очень странное читалось в том человеке, когда Юник наконец увидел его вне темноты тоннелей де Амоса или не из-за угла. В его движениях, в его взгляде, в его голосе. Было ли это что-то новое? Было ли что-то незнакомое? Наверное, да. В конце концов, прошло около четырёх лет. Но и что-то опасное да старое – плавное и быстрое, как поток воздуха – оно тоже присутствовало. - О чём думаешь, Шон? – заговорил Айрон к Призраку Юга. - Смотрю, - коротко ответил тот. – Не нравятся они мне, - указал он силуэты караванщиков в бесцветном и застоявшемся море. – Не нравятся. Первый Охотник сразу же начал догадываться о причинах таких домыслов. Там, у амбара, что у подножья холма, он видел перед собой северян, идущих караваном к югу, но чего-то в очевидной на первой взгляд картине недоставало. И Призрака Юга, похоже, видел то же самое. - Почему не нравятся-то? Обычные мужики, - начал «капитан». – Ходят себе, таскают вещи всякие. - Вот как. А кто они – эти мужики? - Ну, двое вон – это наши. Вот те придурки, - указал парнишка пальцем, – винтовки как раз тащат. А остальные – канадцы. Северяне – чтоб совсем правильнее. Называют себя караваном. Идут на юг. Что ещё? - Очень удачно сказано, капитан, - вновь взглянул Призрак Юга за верхушки домов, всматриваясь в облако тумана. – «Называют себя караваном». Герцог как-то хорошо приметил: мало всего как-то у них было, когда мы встретили их у Монреаля. А теперь есть ещё меньше. Всё, что они сейчас носят – это еда, чистая вода, пледы, патроны, бинты… А из товара только шкуры, медь и древесина – ничего из того, с чем стоило бы возиться. Что стоило бы везти через всю Америку. Ещё и вместе с собой берут прибившихся к ним женщин и детей… И не называют цену… - К чему подводишь? – устал наконец Юник от вопросов. - К тому, что они мне нравятся, - обернулся зло старик на Юника. – И что стоит быть к своему оружию ближе, чем вы есть сейчас. - Ну, ты даёшь, Шон! – улыбнулся Айрон. – Ты ж сам знаешь, что половина их каравана лежит в Джерси… Ну, в смысле: кто раны залечивает, а кто уже и не поднимется. - Я этого не знаю. Это их слова. То, что я видел – это то, что они потеряли кучу человек во время нападения мертвецов. Что до этого потеряли двоих в баре под землёй. И что их машину трусливо угнал этот «бродяга» с севера – Сэм. Это то, что я знаю – это то, что я видел. Они мало напоминают мне опытных караванщиков с юга. Или хотя бы везучих. Сейчас они мне куда более похожи на отчаявшегося червя на крючке. Много женщин. Есть дети. А из охраны здесь пара северных дуболомов с палками и… - И мы, - понимающие спохватился парень. - Кажется мне, они готовы на любые решения, чтобы пережить эту зиму. На любые риски, чтобы сбежать от снега, к которому они не готовы. Даже их реакции на мои провокации и угрозы - мягкие, покладистые, смиренные, - Душа прищурился, понимая, что старый Призрак специально выводил северян на драку, проверяя их. – Последствия их рисков всегда будут падать на нас. Лжецы они или неудачники – и то, и другое выйдет нам боком. Уже выходит. Учти это и будь готовы к тому, что мы заберём нашу машину и уедем своей дорогой, если потребуется. Ко всем «остальным» исходам – тоже. - Моя рука не стреляет в невиновных людей, - холодно ответил Юник. - Тогда ты всегда можешь сказать своей голове, что люди перед тобой – больше не такие уж невиновные. Или больше не такие уж люди, - поднялся на ноги Призрак с явным намерением закончить разговор. – Так же, как делаешь сейчас. А рука догонит. - Шон!.. Первый Охотник также поднялся на ноги, презрительно уставившись на манкурта юга. Несмотря на то, что мужчина был выше старика чуть ли не на полторы головы, последний смотрел своему оппоненту в глаза с куда большим презрением и меньшим страхом, чем можно было бы ожидать. - Если ты смеешь говорить, что эти проклятые и лю… - Уже смел, - перебил Душу Калифорнии Призрак Юга. – И либо ты засунешь подальше свои устои с предубеждениями, либо останешься с ними, - кивнул он в сторону работающих мужиков. – Если они не решат тебе пустить пулю в голову, только мы удалимся. Разумеется. Юник оскалился на мгновение, а его тело напряглось. Угрозы, унижения, давление – вот и всё, на чём строился голос одного манкурта над другим, сила того, кто «выполняет приказ». Напряженные мышцы Души Калифорнии и его быстрая рука подсказывали ему, что думать, предполагать, что так же можно было управлять и остальными… было опрометчиво. Однако то было лишь на мгновение – уже через несколько секунд он выровнялся во весь рост и с точно таким же презрением бросил следующее: - Далеко на север и запад – в прериях, что лежат за болотами, где нет Закона Человека, где подчас нет самого Господа, люди ведают одно правило: у каждого слова есть своя цена. Каждые слова должны звучать с присущей им громкостью. Твои звучат не по своей цене. Слова изнеможённого, кто прикрывается за более молодыми спинами, - прищурился он, смотря на старика и слушая то, как в ритме выносливого сердца проскакивало что-то лишнее – Смерть. – Слова слабого. Слова… «Слова лже-Призрака», - хотел было добавить Юник, но всё же промолчал. В конце концов, он не знал истории этого человека, а называть лжецом кого-попало ни на юге, ни, тем более, севере было не принято. Однако Призраком ли он был когда-то или же нет – то было неважно. Настоящий Призрак не стал бы держать свою волю на страхе или принижениях, не поставил бы себя выше кого-то. - Будь я на твоём месте, я бы договорил, - ответил Призрак Юга, когда тишина затянулась. – Молчание всегда виделось мне более грубым и угрожающим, чем любые слова. Хотя видеть то, что такого, как ты, есть свои принципы, тоже забавно. Как я ска… - вдруг косой взгляд старика ушёл в сторону от собеседника. Затем, после короткого прищура, он развернулся и быстро пошёл прочь. – Капитан! – крикнул он. – Уводим всех внутрь. Быстро! Юник обернулся на туман и ещё какое-то время также всматривался, пытаясь разглядеть то, что увидел манкурт. Когда же ему это удалось, он последовал примеру парнишки-Айрона без промедления, побежав вниз по холму к далёким амбарам, чтобы схватить пушки и тут же побежать обратно. Но не давать бой, нет – прятаться и ждать. С тем, что приближалось, сражаться было бы большим безумием.

***

- Так… - в связанные руки Ворона, упал небольшой ящичек с, кажется, боеприпасами. – Так… - а сверху – что-то, похожее на старые карты и бумаги, замотанные в кожу. – Ху-як … - Ричард поднял карты, водрузил свободной рукой ещё ящичек и вновь положил карты сверху. – Ещё так… - довесив всё то какой-то сумкой на плечо. – Во, теперь норм, - с теми словами он переложил охапку автоматов в машине золота и, взяв себе в руки два просто громадных сундука с вещами каравана, выровнялся. – Рванули, Билли. Это был одиннадцатый заход. От небольшого подвала-землянки к машинам каравана, от подвала к дому, от машины Чёрного Золота к другим машинам, и – по кругу. Ноги Эммета подкашивались от усталости, пока спина выла от ссадин и отёков, что он заработал, проспав неизвестно сколько на полу в домишке близь церквушки. Гудящая от ударов голова, подводящий вестибулярный аппарат, порезы на груди, плотный туман, давящий на лёгкие… Ещё где-то на половине от общего числа заходов, когда короткий перевал казался божьим благословением, Эммет ощутил это – как на самом деле мало у него было сил. Как быстро да нездорово начинало биться его сердце при малейших нагрузках и как ноги, не находящие достаточно энергии, становились всё более ватными под каждый шаг. Ведая о днях своей молодости, Виктор как-то рассказывал Эммету о том, что человеческий организм в стрессе и опасности часто был способен превышать собственные лимиты в разы. Человек в таком состоянии, что впору было бы назвать «первобытным» или «охотничьим», мог переносить большее, выносить неблагоприятные условия дольше, видеть дальше, а слышать острее, чем за всю свою жизнь. Но за такое после прошествия того самого периода опасности приходилось дорого и очень много платить. Кому-то – в смысле ресурсов. Кому-то – в смысле времени. Кому-то – в смысле здоровья. Чувствуя такое изнеможение, какое постигало демона лишь несколько раз за его семь лет пребывания в Монреале и окрестностях, Ворон понимал: для «получеловеческого» организма правила были схожими. - Какое… число? - прокряхтел Джонс, таща ящики к машине да едва переваливаясь с ноги на ногу; кажется, его не услышали. – Ричи, блядь! - Чё надо? – зарычал голос из-за серой стены. И хотя Ворон знал наверняка, что вес ящиков у парня был тяжелее того барахала, чем тащил он сам, с виду так сказать было просто невозможно – в руках Ричарда ящики казались почти пустыми. - Число сегодня какое?! - рыкнул он охрипшим от усталости голосом после того, как грохот линз в ящиках, буквально упавших в багажник, ударил по ушам. Наёмник, дойдя первым до машин каравана, бросил ящики в просторный багажник старого минивэна, чуть не придавив одинокому принимающему мужчику пальцы. Опёршись на всё тот же кузов, Ричи стёр пот со лба и, поглядывая то на караванщика, то на внедорожник, что был второй машиной северян, то на самого Ворона, переводил дыхание, что-то бубня себе под нос. Ворон же, хоть и пытался концентрироваться на тех словах, всё равно возвращался к главному: как бы ему не упасть, пока он нёс всё то, что нёс. - …Ебу, – улыбнулся устало парень, присев на кузов. – Двузначное. - Блядь!.. Знаешь, тебе так идёт, когда ты молчишь! – Джонс же, опершись двумя руками рядом, еле стоял на ногах. – На умного смахиваешь! - Да нахуй иди. У тебя реально язык не на месте. И как для побитого, и как для «приди, убей и съебись отсюда нахер», - махнув рукой, Ричард вновь безучастно почесался. – Ебу я, какое се?.. А… - однако в следующий момент в его глазах проблеснул свет истины. – А может и ебу. Девятнадцатое. Вроде. - Вторник? - Блядь, не усложняй! – оскалился Ричи, засмеявшись. - Окей… - Джонс сплюнул вяжущую горло слюну и, выровнявшись, сел рядом. – Окей. Значит, девятнадцатое. Тучи на замыленном туманом небе медленно проносились куда-то на юг. Холодный ветер севера нёс с собой то, о чём так любили рассказывать в своё время и Ней, и Виктор – Великий Снег. Безразличные бело-серые вестники зимы, те тучи завораживали и сидящего на холодном железе наёмника, и едва дышащего рядом демона. Чем – кто бы знал. Для каждого – по-своему. - Носить ещё этих ебучих ящиков не переносить… - заговорил Ричи после короткой минуты молчания с отдыхом. – Не могли бабы вместо мужиков сдохнуть у них… - Дохена хочешь. - Так а хули мне-то? Таскаю ведь всё равно я – можно и похотеть. Пшли, - припрыжкой встал он с багажника и пошёл обратно. – Нужно хоть пару пушек сюда перенести, и там ещё шкуры какой-то лесной поеботы в подвале. Однако Ворон сидел на месте, оттягивая каждую секунду. «Послезавтра был бы очередной четверг, - думал он. – Очередная возможность кому-то поймать «того самого» Ворона и отвезти прочь в Картрайт в обмен на призрачный шанс превратить в реальность до отторжения глупый слух… Но нет уже ни Нея в Картрайте, ни того самого Ворона в Монреале… - смотрел Джонс на медленно плывущие сквозь серость тучи, несущие снег и забытие. – Ни тех, кто знал бы о них достаточно. Замело. Замело…». - Там – в багажнике, - начал он, не отрывая взгляд от неба, - я видел интересную пушку. Той, которой, как мне кажется, припалили лес той ночью, когда на вас ходоки напали - лазерную, - Ричард кивнул. – Что стало с парнем, у которого вы её забрали? - То же, что и с теми ошмётками, что тебе показывал старик, - подошёл обратно Ричи, не отрывая взгляда от Эммета. – И то же, что случиться с тобой, если будешь отлынивать, - с теми словами парень взял демона за плечо и легко столкнул с кузова. – Пошли, - Ворон, ничего не ответив, пошёл следом, шархая по грязи. – Мы перебили практически всех мертвяков тогда, - продолжил он, чавкая грязью под ботинками. – Но были «бродячие». Как Айрон сказал: «откололись от кого-т или просто на шум сошлись». Такие просто пиздили себе кусок из свежих тел побольше и съебывались восвояси. Верх, низ или вообще всю тушку… В большинстве таскали своих же. Но и наших тоже пожевали. Долбоёба этого – «парнишку» твоего, я сам лично под деревом оставлял. А как утро настало – так и не было нихрена его там, - с теми словами Ричард вошёл в подвал и вернулся с парой баулов, наполненных шкурками, вес коих тут же упал на Эммета. – Вось. А от дерева были следы. Ну, «следы» - тупо полоса снега ебаная в два фута шириной. И всё. И нихера. От долбоёба этого. Если бы жизнь каждого человека или создания можно было бы описывать одной фразой, Эммет «Ворон» Джонс без сомнения взял бы себе следующую: «Дорога в Ад вымощена благими намерениями». Знал ли он в своём порыве мести, что так получится? Что единственный человек, стоящий жизни хотя бы для осознания глупости своей, лишится её? Нет. Он об этом даже не думал в тот момент. Но мог ли он догадываться в своём порыве глупости? Мог ли остановиться? «У всего есть своя цена» – эта истина известна всем и каждому, всем и каждым заучена, всему и каждому до определённой поры банальна. Влипая в очередную грязную лужу, Джонс понимал, что то была не та цена, которую он хотел бы заплатить. Знал, что, можно было бы сделать иначе, знай он, он бы сделал. Но он не знал. И получилось, как получилось. Место горечи с бесшумной и плавной жестокостью подминали под себя усталость и пустота, забирали вместе с силами изнеможенные ноги и еле дышащие лёгкие. - Ясно, - коротко ответил он. - Забей, - сам Ричи, закончив рассказ, закинул пару винтовок с плеча в машину Золота да выровнялся, потягивая спину. – Твой – не один такой невезучий. Дестино мы тоже нейти не смогли. А эт ведь такой был – даже без ноги бы приковылял, если б выжил… И тоже ж жалко – прикольный был мужик. «Не один такой невезучий, - повторил себе демон, возвращаясь к машине. – Да. Точно. Легко говорить такое, будучи тем, кому везёт. Когда количество мёртвых и выживших – просто число. Впрочем, это понятно. Я в каком-то смысле такой же». - Забей, - оглянулся на того Джонс, сбросив шкуры в багажник. – Что-то пропустил момент, когда на ваших мне было бы не похуй. - А я – тот, где ты можешь так пиздеть без опухшей челюсти, - подошедший сзади Ричард толкнул Эммета на багажник и тут же схватил за ворот. – Похуй, да? Ну, так и стули ебло! - А ты мне ещё отравы подлей – стулю. Надолго. Ричи ухмыльнулся с лёгкостью приподнял сидящего в багажнике Ворона и с размаху вдарил того о боковой корпус грузовика. В голове демона тут же загудело. Он сделал шаг вперёд, ударившись о металл, но следующий же удар сбоку повалил его в грязь. Ворон попытался закрыть корпус левой рукой от грядущих побоев, но безуспешно – верёвка меж руками была слишком короткой для такого манёвра. Однако Ричи, на удивление, стоял на месте: - Пидорас! – сплюнул он. – Ублюдочный. Будь человеком, мать твою! – Ричи вдарил ногой Ворону под дых, из-за чего последний окончательно распластался на мешанине из грунта у машины. – Чё, и всё? Хули лёг? – махнул он рукой в сторону врага. – Вставай давай! - Иди… Иди нахуй, - еле выговорил Эммет, стараясь унять головокружение и подняться на четвереньки. – Не выёбывайся и бей, - Ричи положил ногу на бок поверженному сопернику, и Эммет перевернулся в грязь под собственным весом. – «Ударил». - Сучара… - А ты – долбоёб. И чё? Я думал, ты просто хочешь попиздиться, чтоб легче стало. А ты, ебать… Ты вообще понимал, какую херню сморозил, а?, – демон слушал тот вопрос и понимал, что он был в какой-то мере обезоруживающим. Если б ему самому было б не насрать. – «Бей»… Сосать! А не «бей». Это ж как дохуя чести – чтобы я тебя лежачего пиздил. Да если б я в жизни!.. - на какой-то момент парень замолчал, уставившись в пустоту, а его взгляд на мгновение принял до глупости удивлённый вид, но – только на мгновение. – Ладно. Похуй. Если не собираешься драться, то харе пиздеть – вставай и пошли дальше хуйню таскать. Там ещё куча всякой хуйни осталась, пока нас не сменят. А эти ж не торопятся… Эммет попытался найти в себе силы встать на ноги, но уже через секунду его отвлёк чей-то поспешный шаг, приближающийся. Даже нет – бегущий к машине. - Эй, Рич! – пролетел одинокой птицей чей-то голос над туманом. – Рич! – кажется, зазывал тот, кого «Спектр» называл «капитаном». - Чё надо?! – крикнул он по направлению. – Бросайте всё и давайте в дом! Быстро только! И остальных позови! И пушки возьми! - Понял! Ща будет!.. То есть: да, капитан! Ричи хлопнул по плечу караванщика в машине и указал большим пальцем назад – на дом. Тот понял без слов. Не медля ни секундой более, парень махнул рукой Эммету и побежал к машине Золота. «Исполнительный… Хоть и придурок» - Джонс брёл следом что было сил и всё оглядывался по сторонам. Осевший на двух футах над землёй туман полностью перекрывал видимость, но всё же было что-то, что подсказывало нутру получеловека: на них надвигалось нечто опасное. Словно в дуновении ветра, едва-едва цепляемого его уставшими лёгкими, было нечто, вызывающее первобытный страх. И тишина – главным показателем для Эммета в такие моменты всегда была тишина. Замирающие от страха полевые мыши, застывающие на своих выгнивших травинках насекомые, прячущиеся в высокой траве или в самих небесах птицы – страх всегда звучал лишь одиноким дуновением ветра, страх всегда давал лишь тишину да кучу пространства для воображения. - Позови этих в подвале! – крикнул Ричи, хватая налету винтовки. – И, эй! Не взбрыкни! «Точно придурок», - улыбался Ворон, тяжело ковыляя к гаражу. Сбеги демон в сторону поля – наверняка умер бы от того, что приближалось, ведь двери дома на холме, с которого «капитан» завидел опасность, выходили именно на поля. Побеги он в сторону дома – на юго-восток – получил бы пулю в ногу. А за одинокой полосой деревьев с юга перед очередной гнилой степью… Кто бы знал, что было за ней. Не то, что позволило бы бежать быстрее трёх машин – это явно. Впрочем, не то, чтобы демон сильно думал о побеге – нет. Куда ему было бежать? Зачем? Забытый в Картрайте, изгнанный из Монреаля, сбежавший из Эволюции. Не было больше нигде места в мире Эммету Джонсу, не было места Ворону. Зато замена Уильяму из Джонсборо была всё ещё полезной, верно ведь? Замена Уильяма из Джонсборо давала время настоящему Уильяму смириться, а Ворону, сидящему на его месте – возможность узнать и отомстить по-настоящему. Узнать – потому что с караваном тем точно было что-то не так. Как минимум один из тех «людей Золота» точно был не тем, за кого себя выдавал, и демон знал это. А также отомстить – потому что лицемер, называющий себя «Лобензо», уже почти девять лет как должен был быть мёртв. - Выходим, девочки! – подбежав к «подвалу» – сырому да дряхлому помещению, вырытому в самой земле под амбаром, Джонс несколько раз вдарил по доскам у входа, и из темноты сырой землянки тут же показались чьи-то рыжие волосы. - Что слу?.. А что это ты?.. Разве ты не в плену? Голос, явно принадлежащий девушке, звучал до отторжения красиво. Эммет готов был бы поклясться, что не слышал такой красоты голоса за все те семь лет, что провёл среди «ночных бабочек» Монреаля, если бы действительно помнил все-все вечера из тех семи лет. Однако тень страха в глазах этой девушки… Тень, растущая в ещё больший ужас от вида светящегося взгляда и бледной кожи. - Большой запас доверия, - встал Джонс прямо у входа, закрывая собою свет, падающий на земляные ступени. – Почти достаточный, - и натянул короткую верёвку меж своих рук. - Чего там, Кюр?! – рявкнул чей-то тяжёлый голос. – Важное что? – Кюр же смотрела на Джонса, не сводившего с неё взгляд. - Что-то идёт, - обнажил он жёлтые зубы. – Нужно дойти до до… - однако не успел Ворон и развернуться, как его настиг Ричи, бегущий чуть ли ни в три раза быстрее, и, не сказав ни слова, затолкнул в подвал, налету подхватывая пару деревяшек, сбитых вместе, служащих прикрытием для входа. Джонс понял всё без слов. - Что случилось, глазастый? – отошла Кюр на пару ступеней, а позади неё уже показалась фигура главного караванщика. - Поздно уже отходить в дом, - шепнул Ричи, - парень резко задвинул деревянный настил одной рукой, перекрыв вход в схрон, и лёгкий ветер, идущий снаружи тут же стих, оставив место пыльной, очень тревожной да тесной тишине. – Сидим здесь.

***

- Внимание! – вошёл в двери Спектр, перекрывая дорогу Юнику. – Быстро перекройте окна и закройте двери. Чем можно! Тканью, досками, шторами! – толпа остолбеневших девушек и женщин с ожидаемым недоумением пялилась на чужака с юга. – Быстрее! - Чего там, чужак? Светло тебе что ли? – вскликнула одна из женщин. - Цыц, дура! – тут же заткнула её самая старшая, кою караванщик Джексон звал, кажется, «Амбигеттой Дорвелл». – Это ж не молодой тебе пошутить пришёл! Ты глянь на глаза его! Чего случилось?! - Проклятые, - оскалился Юник, войдя следом. – Рефаимы среди них. И волочатся они очень странно… - Стая с колоссами, – продолжил Спектр. – Детей – наверх. С детьми отправьте одну. Остальные – оружие в руки. К окнам. И сидите тихо. Женщины потихоньку начали раскачиваться в движении, видимо, не до конца осознавая опасность. Юник же, пользуясь своим высоким ростом, тут же принялся двигать один из гнилых шкафов в сторону окна, коими был полон дом, молясь Господу в том, чтобы ножки того шкафа не дали трещину или не рассыпались в гниль. Впрочем, не то, чтобы это сильно спасло, если живых в доме всё же найдут проклятые. Все эти… иллюзии… Шторы, ткани, шкафы, замки, двери, стены – то был только самообман перед силой большей, нежели человеческая. Лишь Воля Господня от неё защитить и могла. Ведь «рефаимы» или же, как их ещё называли восточнее Калифорнии, «колоссы», были ничем иным, как истинным обличением человеческого греха Гнева, оживлённого Дьяволом. Когда-то люди, они поддались проклятию пред ликом смерти, а оно использовало силу да выносливость их же собственных тел для того, чтоб нести зло. Сильные, выносливые, высокие, деформированные, с выставленными напоказ рёбрами, разросшейся в три раза челюстью, раздавленными в сплошную мякоть глазами и заросшим носом – настоящие носители греха, идущие в полной да неестественной темноте лишь на слух. Настоящие проклятые своим вечным голодом. Всякий, кто хоть однажды видел «стаю» или хоть целый легион проклятых, мог наблюдать рефаимов, то и дело жующих хоть что-нибудь, то и дело яростно снующих в поисках того самого пропитания, поедая то зверей, то людей, то зелень, то проклятых и, поговаривают, даже самих себя. То, как эти исчадия одним рывком рвали человека надвое, как их челюсти ломали даже самые прочные кости волчьих хребтов, как их руки – костлявые и толстые одновременно – выбивали собою кирпич из стен да запускали в небеса автомобили – это всё оставалось в памяти навсегда. Это всё Юник видел и знал: шкафы, двери, замки или даже стены – не более, чем самообман. Не более, чем попытка спрятаться, надеясь на самого Бога. Он надеялся тоже. Минута, две, шесть – окна кое-как были завешаны или заставлены всяким разным барахлом, которые приходилось чуть ли ни держать руками, дабы не упало. Шкафы, шкуры, одежды, старые шторы, выцветшие картины – живые прятались так, как в последний раз в жизни своей. Таким, по крайней мере, тот раз вполне мог оказаться. Призрак Юга, следя за процессом, судорожно перебирал бегающими глазами варианты того, что ещё можно было бы сделать – как ещё купить себе хоть немного Воли Божьей на успех. Ответом ему стал вбежавший в дом парнишка-Айрон, обвешанный парой стволов, которого тут же практически сбил с ног забегающий за ним северянин, неся ещё столько же. Не ведая даже себя, капитан мигом закрыл дверь и вытаращился испуганными глазами на Призрака Юга. - Что за чёрт, Айрон? Где Ричи? Где пленник?! - В подвале, - поднимаясь на ноги, ответил парень. – Ричи сказал бежать, пока он сам предупредит Джексона и… Но, Шон, там!.. Там что-то не то!..

***

В то время, как дом затих в мрачном ожидании опасности, четверо самых медлительных засели в тёмном подземелье и слушали мудрые предупреждения тишины. По небольшое землянке, очерченной деревянными подпорами да растянутыми за ними металлическими сетями-каркасами, гуляло практически неслышимое предупреждение. И пока Ричи всё бегал взглядом в просветы меж досками, что накрывали вход, Эммет стоял на месте и, смотря на кусочек серого неба, что он видел через те же просветы, концентрировался на своём ощущении. Когда-то давным-давно он слышал от изверга, называющего себя по-благородному человеком науки, любопытный рассказ о том, что людском мозгу есть то ли особый нейрон, то ли особый элемент, активизирующийся только в момент, когда на человека направленно смотрит кто-то ещё. Мол: это вышло из нужд первобытных – выживания и социализации, ведь белки людей в глазах были именно белыми также по причине – чтобы один Homo Sapiens мог ещё лучше опознать, смотрят ли на него его собратья. Однако было одно «но». Как рассказывал тот человек, не было в мире задокументированных научных доказательств работы этой системы тогда, когда наблюдаемый субъект не видел смотрящего, а лишь чувствовал, что за ним ведётся наблюдение. Не было – потому что кто-то мог угадать это, кто-то – понять, кто-то – почувствовать вовремя. Как и с шестым чутьем, как и с интуицией, наиболее эффективные и глубоко проработанные системы сознания продолжали оставаться людям Старого мира загадкой до самой последней секунды его существования. И тот «благородный учёный», что мнил себя наследником великих, всё пытался раскрыть тайну человеческого чуть путём исследования сначала людей с их «отупевшими от цивилизованной жизни да благ интеллектуального развития рефлексами», а затем помощью его новых игрушек, кто был уже чем-то большим, чем люди – «высших» или же «выродков». Сам Эммет никогда не видел результатов тех экспериментов, запечатлённых на бумаге или где-то ещё. Никогда не понимал того «человека» ни при жизни, ни после смерти оного. Однако одну фразу он запомнил надолго: «Как человек концентрируется на взмахах крыльев жужжащего над ним комара, если знает о нём; как может чуять неприятный запах в двадцати футах от себя, стоит ему только уловить взглядом предмет, якобы запах источающий; так и ощущение определённого грядущего исхода или текущего события может быть реальным, имей человек лишь уверенность в собственном предположении. Ощущение, усиленное куском информации, верой в правдивость собственных догадок даже тогда, когда комар над ухом на самом деле давно мёртв. Дело не в объективной реальности. Дело в стремлении организма и сознания найти подтверждение своей собственной. В силе и энергии, организмом ради этого применяемой». В тот миг ощущение не говорило Эммету ничего хорошего. - Ты же бежал за пушками, да? – обратился он шёпотом к Ричи. - Всё, что есть, - кожей куртки прошуршал одинокий пистолет-пулемёт. – Блядь, не смотри на меня так! Лучше пусть стволы у старика будут с этими северными дебилами – там же девки у них и мелкие эти, и… Рыжая! – Кюр подняла на него взгляд. – У тебя пушки есть? - Есть, - отозвался вместо неё шепотом грузный мужик, медленно поднимаясь по ступеням – Джексон, кажется. – Только она с ним и не расстаётся. В темноте промелькнул воронённый и когда-то наверняка блестящий холодным металлом Manurhin MR-73 – револьвер, ценящийся по всей Старой Европе и за её пределами за надёжность, а также сменный барабан, позволяющий переключаться с калибров .357 Магнум и .38 Спешл на 9 Люгер-Парабеллум. Конкретно та версия, что была в руках у Кюр, была укорочена достаточно, чтобы уместиться в карман любой куртки, но, благодаря убойной стартовой силе патронов, всё ещё мощная, чтобы уложить мертвеца с одно выстрела в голову. Всё ещё очень громкая. Поравнявшись ступенькой с Ричи, девушка замерла, также смотря в прорези досок да слушая тишину. Взгляд её переключался то на серое небо, то на Ворона – на глаза, что поблёскивали подобно кошачьим из-за случайных лучиков света. Взгляд же Ричи переключался на саму Кюр. Секунда, другая, третья. В тот момент, под тем амбаром, с которого сыпалась земля, все ощущения и чувства говорили Ворону только об одном: ему стоило бы бояться. Его уши, улавливающие тяжелую вибрацию да хрустящий сухостой на поле. Его голова знала, что впереди стаи – из кого она бы ни состояла – двигались именно перваки, что точно учуют тот стойкий запах сушащейся кожи да сырого мяса, навсегда застрявший в гнилых досках подвала… Да - пушки были бы кстати. - Може, мне кто-т расскажет всё же, что снаружи происходит? – осел Джексон на пустую бочку. - Не уверен, - ответил Эммет спустя долгое молчание. - А тебе, выродок, слова и не давали! – повысил голос главный караванщик, но затем всё же опомнился, вновь зашептав. – Что там, южанин? Однако Ричи также молчал, вслушиваясь в глухой шум ветра, идущий сверху. У Джонса не было сомнений: он тоже слышал приближающиеся к ним тяжёлые шаги. В преддверии вечерних сумерек будоражащей вибрацией в воздухе неслось предупреждение, тут же улетая куда-то дальше, и говорило оно только одно слово: тимертситы, гиганты, созданные паразитом из самого же человека. Но всё же что-то было не так. Почему-то меж этими шагами совсем не прослушивались вязкие крики перваков, вечно дерущихся между собой за добычу, что они чуяли первыми; не было слышно громких хрипов матки или бульканья гнойника – ничего, кроме тех самых шагов, кроме достаточно негромкого рыка, повторяющегося с определённой периодичностью. - Там... Хуёво, - наконец ответил Ричи, осторожно пережёвывая слова. - Тимертсит? – посмотрела на того девушка. - Больше одного, - шепнул Эммет. – Гораздо больше. - Триммер-кто, блядь? – вклинился Ричард, как-то странно подвинувшись. - …Колосс, - едва вспомнил Джонс название, потерявшееся за долгих восемь лет в памяти. – И я не могу уловить ничего больше, кроме них. Как будто… Как стая. Но только из колоссов. - На юге взаправду зовут их «колоссами», выродок? – буркнул Джексон. - На юге предпочитают их не звать. Все живые замерли и затихли в напряжённом ожидании. Шаги колоссов – а сомнений в том, что шло несколько особей не было – звучали над высотой подвала так, будто раздавались в самих недрах земли, отбивались теснотой в самих непрочных стенах. Шаг за шагом. Шаг за шагом. Чудовища проходили уже прямо у амбара, когда та странность, что преследовала Ворона все те долгие секунды, всё же настигла его: «Если все из этих тварей – колоссы… Как они понимают, куда идти?» - ведь тимертсит – слепое существо. А его слепота – очередное доказательство стайной, коллективной жизни паразита. Созданный исключительно для того, чтобы защищать стаю, и обречённый без неё же на голодные скитания до самой смерти, колосс – исключительно болезненный в природе своей подвид. «Это объясняло бы… - грохот от шагов перебивал мысли. – Объясняло, почему эти уроды забрели сюда – сбились с маршрута, разминувшись с чужой им стаей выблядков, но… - ещё шаг, и непрочные деревянные опоры амбара задрожали металлическим шифером, вбивающимся в них. Что-то в подвале подпрыгнуло на незакреплённой доске и, отдавшись воле гравитации, цокнуло о пол, разлетаясь на сотни осколков. – Но тогда идут они полностью вслепую. И пробродить здесь они могут долго, и шансов на то, ч…» - и в следующую же секунду ещё одно тело врезалось в амбар. Похоже, удар был слишком раздражающим или падение – слишком неудачным, ведь сверху на короткий миг послышалось слабое бульканье, а за ним – жуткий рёв, доводящий мурашки от спины к самой макушке. Звон да шелест металла заглушили тот шум, но за ним же захрустело влажными волокнами и дерево – опоры амбара, треснувшие от размашистого удара непомерно большой руки. В подвале подпрыгнуло практически всё, включая людей. Настоящие бури из пыли, всполошённые вибрацией, ринулись по замысловатой петле, гонимые порывами воздуха в тесном пространстве, заставляя напуганные головы вжиматься в плечи. На короткий миг у Эммета сложилось ощущение, что сами сырые ступени, что земля под ним затряслась, пока на двери перед ним падали всё новые да новые ошмётки. Может, это было даже не ощущение. Через поры в досках опадали щепки от дерева да куча пыли, собравшаяся когда-то на стенах наверху. Под молящий скрип гнущегося шифера да металлических пластин, тимертситы всё так же безразлично продолжали своё слепое движение, врезаясь один за одним в стену. Движение в сторону к одной непрочной, даже провальной двери. Ричи, сообразив, что может случиться, тут же отодвинул всех рукой ниже на несколько ступеней и отошёл сам, прицелившись на «дверь» да замерев. «Будет очень обидно здесь сдохнуть, - думал Эммет, смотря на пушку и зная, что калибр там был слишком малым, чтобы пробить кости тех мутантов, что бродили наверху. – Вот ведь гадство». Тени над дверью и у двери мелькали одна за другой, вминая стену амбара в землю своими ногами. Огромные и тяжёлые, их прошло уже около пяти штук, и минимум две ещё точно были позади, делая общий разброс стаи периметром примерно в восемьсот футов. И всё шло относительно неплохо ровно до момента, пока шаги предпоследней – если предпоследней – твари не раздались прямо у входа в подвал. Было ясно – следующий шаг тимертсит сделает прямо вниз. Кюр и Джексон затаились ниже лестницы за дверным проёмом, скованные железным и холодным страхом. По ним было видно – они тоже имели дело с такими чудищами нечасто, но что делать, хоть немного знали. А южане… южане и сами разберутся. - Не стреляй, - шепнул к Ричи Эммет, схватившись связанными руками за ствол пистолета-пулемёта. - Ты ёбу дал?! – попытался вырвать оружие из хватки демона парень; следующий шаг чудовища раздался прямо у входа. - Завали и включи свою голову! Ты его только поцарапаешь! А если он узнает, что мы здесь!.. По воле злой иронии, под те слова настил из досок над ними и дал трещину. Первый же шаг, пришедшийся практически на край двери, заставил старую древесину затрещать по швам. Ровно за доли секунды, пока огромное, очень грузное тело стремилось вниз, Ворон, рефлекторно согнувшись, дёрнул и оружие, и Ричи вместе с ним на себя, повалившись прочь в подвал. Оба живых покатились по земляным ступням, скрываемые облаком поднявшейся пыли и щепок, за обоими живыми на те же ступени падал и сам тимертсит. Треск. Хруст. Удар. Гул. Ричи, приземлившись на Джонса, хотел что-то сказать, но лёгкие сдавило от землянистой пыли, а затем Эммет, очухавшись, тут же закрыл тому рот, пока со скошенных толстенным телом ступеней сыпались камни, доски да всё та же земля. Кем бы ни был Ричи, а о поведении мёртвых в глазах Ворона он знал опасно мало, потому что северяне – те самые, затаившиеся под многочисленными полками да у деревянных опор – сидели тихо, хотя и были до жути напуганы. Очухавшись, оба мужчины обнаружили себя практически вплотную лежащими к оглушённому падением чудовищу. Опасно близко, даже слишком. Мёрзлая земля тяжёлым облаком осыпалась вниз по ступеням, словно туман спускался в каньон, накрывая всю землянку душной, очень неприятно пеленой. Шум сверху вместе с падающими всё дальше досками позволяли отползать без опасений, но только Эммет и Ричи, повалившиеся друг на друга, дошли до этой мысли, как начал подниматься и сам тимертсит. Неуклюже, несобранно, очень резко, как и подобало бы существу, изначально имеющему совершенно другой облик да пропорции. При вскрытиях черепной коробки у этих мутантов, как помнил Ворон, не было обнаружено существенных изменений в структуре мозга или нервной системы – утолщение черепа чаще всего происходило за счёт кости, а шейные позвонки, увеличиваясь в размерах, часто нарушали стандартное расположение нервной системы и артерий, приводя к, как считалось, ухудшению управляемости и чувствительности конечностей. Однако так было только на старте Поколения Четыре – до тех самих пор, пока Ворона допускали до подобных дел и отчётов. Что было дальше – чёрт его знал. Огромная фигура колосса, выровнявшись насколько было возможно, практически полностью закрыла единственный синеватый источник света в той полной землистого воздуха норе. Сгорбленная, согнутая и непропорциональная, в своих разорванных тряпках, оставшихся от уже давно малой одежды, с многочисленными ссадинами да ранениями на потемневшей от холодов да морозов коже. Одним своим видом да тяжёлым дыханием она заставляла стынуть кровь в жилах. Тяжёлая голова с измазанным, очень грязным и толстым выпуклым черепом, чем-то напоминающим сзади грецкий орех. Грубая и тяжелая челюсть, с которой выпирали уродливые клыковидные большие зубы. Диспропорционально большие кости да тяжёлые конечности. Вся мощь этого чудовища, поддерживаемая на грузных и очень крупных ногах, больше напоминающих конечности крупного животного, застыла в дверном проёме – единственном выходе из той ловушки. Слепой и дезориентированный, колосс попятился назад, но его плечи с широкой грудной клеткой упёрлись в проход, оттолкнув его чуть в обратную сторону по инерции да разорвав острыми обломленной подвальной сетки-каркаса то, что и так уже давно не было дряхлой чёрной курткой. «Ебучий жирный ты ублюдок!» – бранился про себя Ворон, убирая собственные ноги подальше и понимая, что этой маленькой землянки было явно мало для всех тех, что собрались в ней. Словно крысы, загнанные в угол факелом, словно жалкие тараканы, борющиеся за свою жизнь перед неминуемым, живые только и думали о том, как бы просочиться мимо того чудовища. Выстрел в него наверняка означал бы смерть. Даже в том случае, если бы им повезло убить тимертсита достаточно быстро, чтобы он не успел зацепить никого – вся остальная стая сбежалась бы на те выстрелы и уже точно долго не покинула бы одинокий да забытый фермерский домишко за Монреалем. А мутант тяжело, словно ему не хватало воздуха из-за спускающегося в подвал вечернего тумана, и всё надвигался, идя вперёд. Нездоровая, очень большая грудная клетка стремительно вздымалась под каждый вдох и выдох, заставляющие курсировать землисто-чёрную пыль по помещению. Застыв в раздумьях лишь на короткое мгновение, колосс сделал по-животному осторожный шаг вперёд. Дёрнув своего надзирателя за куртку, демон кивнул головой в сторону противоположной к лестнице стены, почти полностью скрывающейся в темноте. «Отползаем, - говорил его взгляд, - другого выхода всё равно нет». Всё происходило быстро и неконтролируемо, как и многие события многих невезучих, о которых уже никто никогда не упомянет. Северяне, спрятавшись под полки по обе стороны от стены, сильнее вжались в стены, пока на их глазах два безумных южанина старались медленно перебирать конечностями назад, а им на носки с такой же опаской наступало самое большое человекоподобное существо на этой планете. Более того: если присмотреться, то можно было увидеть, что один из них – выродок на северных землях – ещё и отползал своими движениями в такт шагам того чудовища, лишний раз убеждаясь в том, что его собственный шум будет заглушён. Шаг, шаг, ещё один очень быстрый шаг. В своей слепоте да неуклюжести тимертсит то и дело вилял из стороны в сторону, задевая очередную полку, от чего его тут же кидало прочь по непредсказуемым траекториям. Словно какая-то извращённая игра не на жизнь, а на смерть, глупая случайность, превратившаяся в смертельную опасность. Эммет за ощущением близости смерти то и дело ловил осознание, которое, пожалуй, поджидало его за углом всякий раз, когда он был близок к своей кончине: о том, что было бы очень обидно погибнуть именно так. Человек или выродок, но когда конец близок, то каждый из них начинает задумываться о вещах, что стоят немного выше материальной ступени – о чувствах, о достоинстве, о жизни, о стоящей причине её лишиться. По крайней мере, Джонс точно понимал для себя, в очередной раз отползая к стене землянки: он не хотел бы погибнуть вот так. Без боя, без крови, без последнего слова, загнанный да пойманный в чужом доме на чужой ему земле, среди людей, практически не считающих его за человека. «Блядство, - думал себе он, посматривая то на приближающуюся стену, то на пушку, что Ричард волочил буквально на своём торсе, дабы та не стучала о пол. – Вот ведь блядство… - и места, чтобы сманеврировать, чтобы уйти или хотя бы подвинуться – его просто не было. – Ублюдок… Думаешь, что ты сможешь, что ты… Ну, давай… - и с каждой той мыслью его тело напрягалось всё сильнее. – Не позволю… Так просто подыхать я не собираюсь… Не позволю, сука! - понимая, что тимертсита в очередной раз откинет именно в его сторону, Джонс схватил связанными руками пушку с торса Ричи, оттолкнув последнего подальше к стене. До конца комнаты оставалось ещё прилично – шесть шагов. Нет – пять. – Не развернуться, - чертыхнулся Джонс, видя, как северяне медленно ползут под полками в сторону выхода. – Ха… Вот будет потеха. Что здесь? – мельком глянул он на пушку. – Девять миллиметров? Ну, да. Пиздец, мать его, - ещё один шаг. – Не количеством – так качеством». Монстр, кажущийся ещё более жутким в синеватой холодеющей полутьме, сделал ещё два шага ровно по направлению к демону. Разодранные одежды когда-то живого человека, засохшая кровь на теле и том, что не следовало бы называть лицом, отвратный запах гнили и фекалий, смешивающийся с сырость помещения да холодом – всё это приближалось по-подлому неизбежно. «Только припрёт к стене – выстрелю, - решил для себя Ворон, хотя и знал, что то не даст эффекта. – Только зажмёт в углу… Не возьмёшь. Не возьмёшь меня просто так». До сырой стены, обитой железной сеткой, чудовищу оставалось два шага. Ворон же, уже прижатый затылком к ржавому железу, «шаги» свои исчерпал. Момент. Вдох. И вдруг - треск. Удар. И звон. Позади получеловека и заражённого, сцепившихся в незримой дуэли, что-то цокнуло, разлившись да разлетевшись гулкими осколочками по полу. Посмотрев за колосса, Эммет увидел исчезающие в пролёте, ведущим наверх, женские пимы, сделанные из оленьей кожи да меха какого-то мелкого зверька. А у них, у остова лестницу – разбитую банку с какой-то пыльной жижей. В голове спасительным звоном било всего одно слово: «Охуеть». Отвлекающий манёвр сработал достаточно хорошо. Грузное тело обернулось на звук и тут же врезалось правой половиной своего тела в боковушку одной из уже закончившихся полок, висящих на стенах. Заражённого оттолкнуло к той самой стене ответной силой, пока тюки с разным хламом да завороты тканей посыпались прочь от удара под неудачным углом, а банки с разной утварью, чуть подпрыгнув, тут же потеряли центр равновесия и, поддавшись направлению скосившиеся полки, поехали вниз. Воспользовавшись шумным замешательством, демон перегруппировался, поднявшись на ноги. Тимертсит, сменивший направление внимания, уже продвигался к выходу, вновь закрывая собою спасение. «Чего ты, блядь, ждёшь?! – наверняка именно это указывал жестами уже стоящий у той самой двери Ричи. – Скинь какую-то хуйню с полки!» - Ворон так и поступил. Вжавшись в стену, он запустил пустой склянкой в деревянную опору у тупиковой стены. Та не разбилась. Пришлось запустить ещё одну. Тиммерстит оглянулся и уже довольно быстрым шагом пошёл на звук, явно понимая, что находился в помещении не один. Демону же ничего не оставалось, кроме как замереть, слившись с окружением да слушая, как скрипят от напряжения его мышцы да бьётся прямо о грудную клетку сердце. Чудовище буквально пролетело мимо него, даже не заметив. Ричи ждал «Уильяма» на выходе, стойко ожидая до последнего. Когда они поравнялись, то обменялись взглядами, в коих читалось безмолвное мужское одобрение. Затем Ричи, вновь вернувшись в роль надзирателя, рывком вырвал пушку из рук своего пленника. Двое мужчин молча вышли наверх, где обнаружили, что от правой стены амбара, если смотреть на тот по направлению к дому, не осталось практически ничего – вымятые, вмятые, разорванные силой удара да прочными телами металлические листы соседствовали с раскрошёнными опорами на сбитой прочь древесине да выдранными из неё же клиньями, сломанными пазами да гвоздями, разбросанными прочь к потемневшему на синем небе туману. А после всего этого – прямо по странно начерченному маршруту, шли один за одним колоссы, обминая главный дом чуть ли ни по касательной линии. И хотя уже пятое тело полностью исчезало в вязких сумерках, но те четыре, что ещё оставались в поле зрения, шли почти ровно, друг за другом на одинаковом расстоянии. Кроме последнего – он отставал, набрав в расстоянии в два раза больше, потому что застрявшего в подвале чудовища всё ещё не хватало. Северяне находились в двадцати шагах от амбара – засели прямо в поле среди гнилой травы да земли. Сумерки опустились уже достаточно, чтобы ни один зрячий не замечал их до той поры, пока они не двинуться, даже в таком кустарнике. А уж слепой… - Живы! – воскликнула Кюр, подав знак рукой. – Живы! – «Уильям» и Ричи украдкой подошли к позиции да засели в траву. В глазах последнего читался то ли страх, то ли шок. – А у вас… на юге… есть такое, глазастый? – спросила Кюр того, не сводя глаз с колоссов. – То есть: часто? На то Ричард молчал, отрицательно кивая. Всем было известно: если и появляется какая-то новая мутация, то появляется она на юге, за самой Стеной – в климате забытых земель да настоящего Ада, где паразиту развиваться лучше всего, но это… - Н-нет, - ответил наконец он. – Нет. Я… Фух… В ахуе я… В полном. В том, что они видели, не было ничего нового в биологическом плане, однако в социальном – несомненно. Удивительно и одновременно страшно было видеть ту «стаю из подтипов», как позже будет пересказывать Ричи, ведь это в очередной раз доказывало, что паразит, ранее имеющий корни только в повышении агрессии и жестокости, всё больше эволюционировал в нечто, воздействующее ровно и на социально-поведенческую модель. В нечто, что простые люди называли и будут называть «умом», «коллективным разумом», но никогда – «человечностью».

***

Где-то снаружи главного дома раздался опасно громкий удар с последовавшим за ним гулом металла, разрезающим синеющий вечер. Все окна в том затухшем склепе, и без того едва пропускающие свет сумерек из-за пыли, были завешаны или забаррикадированы, погружая дом почти в полную темноту. Все входы и выходы – перекрыты настолько, насколько возможно. Те женщины, что могли обращаться с оружием, остались на первом этаже. Те же, что не могли, отправились наверх. Казалось бы, всё было готово для осадной обороны настолько, насколько возможно. Однако Юник с Призраком Юга, наблюдавшие в туман через просветы досок да штор, коими были заставлены окна, понимали для себя: всё то было напрасно. - Поведай мне, Призрак Юга, - медленно начал Юник, наблюдая неясную для него и природы, воистину еретическую картину, - если где-то на тёплых землях такое? – на то старик отрицательно кивал. – У Врат? - Такое ты не найдёшь и у самой Стены. А за ней – тем более. Незачем там это, - Спектр всматривался в синий туман, наблюдая за тем, как за главенствующим рефаимом, врезавшимся в угол амбара, так же врезался следующий, а за ним ровно по той же самой линии шёл ещё один. – Незачем. - Как они, дурни, понимают ото, куда им идти? – прокряхтела Дорвелл, подползая к окну да открывая штору себе да всем зевакам, собравшимся за её спиной. - Закрыть! – тут же по-солдатски скомандовал старик; штора без лишних вопросов упала на окно, оставив лишь маленький просвет. - Так им же… - робко начала одна из женщин с ружьём, явно большим для её тонкой фигуры. – Они же не видят нас? - Не уверен, – всматривался Призрак Юга в приближающиеся к холму извращённые фигуры. – Самый первый колос… «Альфа», которых их ведёт… Он ниже, - прищурился старик. – Меньше и слабее. Но идёт первым. У слабого животного должно быть что-то, чтобы вести более сильных за собой. Я думаю, это – зрение. Полное. Либо частичное – на левый глаз. Любое. Сидим тихо. В затемненном пыльном домишке тяжёлым воздухом осела тишина, надавливая на лёгкие. Через редкие просветы пробивались нежные синие лучики вечерних сумерек, окрашивая темноту в нечто, похожее своей синевой на ночное небо. Замершие на месте люди, точно призраки, лишь немного выдавали своё присутствие едва заметными движениями. Редким вздохом под очередной приближающийся рык; шуршанием вспотевших ладоней о то грязное, то чистое оружие; ерзанием на месте от ожидания приближающейся опасности. Однако надеялись эти призраки исключительно на Бога. Амбар же вдали практически потемнел в фоне тумана, превратившись в побитую тёмную стену, рядом с коей тремя толстыми тенями от колонн стояли элеваторы. «Альфа», как окрестил клятого Призрак Юга, шёл прямо по направлению к дому, медленно поднимаясь по холму. Он, казалось, проходил исключительно протоптанной им дорогой или же вовсе не видел разницы между тем, куда идти, пошатываясь да хромая из-за перебитых костей. В конце концов, шум шагов его превратился в отчётливую вибрацию. Вибрация – в тряску, заставляющую немного пошатываться шторы да всякий хлам в пыльной тишине. Одна из женщин схватилась за сердце, когда главный рефаим был уже совсем рядом, и, издав полный испуга да горечи всхлип, указала куда-то в сторону от идущего вблизи монстра. Всмотревшись в темноту сумерек, Юник заметил, как контур амбара вдали медленно проминался да осыпался от ударов клятых, поочерёдно вминающихся в южную стену здания. Призрак Юга, тоже заметивший это, не сказал ничего, однако жестом указал женщине сдерживать свою панику, сохраняя молчание. «Холодный расчёт у лже-Призрака, - пронеслась мысль в голове Юника. – Однако верный. Либо те, что в подвале, уже мертвы, либо им всё равно не поможет никто». Перебираясь от окна к окну своей прихрамывающей походкой, лже-Призрак всё следил за первым рефаимом, всматриваясь в очертания последнего. С опасным, почти безрассудным, однако бесстрашным любопытством манкурт Золота вглядывался в чудовище, стараясь разобрать хоть что-то в пелене тумана. В конце концов, он остановился прямо у неплотно зашторенного южного окна, что выходило на лесополосу, полностью скрытую вечерними сумерками, и замер. В ту минуту синева вечера уже обрушилась на дом почти так же сильно, как океанская волна – на западное побережье, сделав всех людей внутри лишь едва заметными силуэтами, которые, казалось, вот-вот смоет обратно большой волной темноты. «Альфа» исчез из вида западных окон, проходя прямо у западно-южного угла дома да оставляя за собой лишь шум. Тяжёлый шаг, звучащий позади тонких стен, отдавался ощущением опасности и, что хуже, неопределённости. В движениях женщин севера, в их взглядах читался вязкий и холодный страх. Застрявшие в хлипком деревянном домишке вместе с южанами, волею Господа потерявшие своих мужчин или оставившие их, они боялись того, что шло за стеной, и это было естественно. В какой-то мере, Призрак Юга и присоединившийся к нему парнишка-Айрон оказывали им всем услугу, демонстрируя если не своё бесстрашие, то готовность биться на смерть за тех, кто стоит позади. Демонстрируя принятие смерти. Под очередной тяжёлый шаг за бледной-синей шторой треснутого окна показалась чёрная тень. Громадная, она перекрывала собою всё окно доверху, кажущееся уже вовсе не таким большим. Старый Призрак, стоящий ровно в футе, не позволял себе пошевелить и мышцей, смотря на клятого да всё всматриваясь. Однако, к его счастью, «Альфа» всё так же безразлично прошёл мимо, как и брёл до того, практически притираясь плечом о южную стену. Второй клятый-рефиам, третий, четвёртый – все они проходили максимально близко, и всех их встречал собою старик у того самого окна. Большие, даже громадные, извращённые в природе своём да далёкие от Бога и человека, созданного по подобию Его, они брели мимо, обременённые своим проклятием. От амбара же, что оставался позади – в лапах последних идущих клятых – не осталось доброй половины. Как только несущие деревянные колонны с южной стороны треснули под разъярёнными ударами, а стена промялась под ними же, как большинство листов металла тут же осыпалось, разваливаясь в разные стороны. Засевшие за стенами хлипкого домишки живые в болезненно-долгом ожидании наблюдали то, как в шаге от них проходила их же собственная смерть. Зловонная, грязная, совсем не несущая в себе ни чести, ни славы, ни даже элементарного достоинства – случайная заблудившаяся смерть. Третий, четвёртый, пятый – им, казалось, не было числа. Шестой же, идущий у окна, зарычал, что было силы, и от рыка того задрожали окна. Одна из женщин, не выдержавших напряжения, уже побежала было прочь – к двери, не осознавая в панике своей, к чему именно та дверь вела, однако её перехватил Юник. Тощий и жилистый, он не оставлял северянке ни единого шанса на то, чтобы вырваться из своей хватки, однако вид его – и взгляд тоже – они лучше явно не делали. Да – там, среди призраков людей и теней, он своим видом напоминал чудовище из кошмаров. Куда более, чем сам бы хотел. - Спокойно! Спокойно! – тут же подбежал к ней Айрон, постоянно оглядываясь назад – на окно. – Только не кричи. Нет! Не смотри туда! – шестой рефаим по какой-то причине замер на месте, оставшись прямо у окна. – Не смотри! Как тебя зовут? Как зовут тебя? - Алланта, - напряженными губами промямлила женщина, стараясь не закричать от страха. - Хорошо. Это красивое имя – Алланта. А теперь смотри на меня. Смотри на меня – не на окно, - стал он чуть в сторону от того самого окна. – Жить хочешь? Хочешь, чтобы жила Амбигетта? – указал он на старуху-шар. – Чтобы жила Аме с её девочкой? Чтобы все мы жили? – женщина кивнула. – Хорошо. Тогда смотри на меня, Алланта. Смотри и слушай мой голос. Закрыв собою силуэт рефаима, Айрон принялся успокаивать перепуганную северянку, заставляя ту как можно сильнее отвлекаться от ощущения опасности. От того заросшего парня, едва ли видавшего в жизни и десяток нормальных боёв, действительно веяло неким неожиданным спокойствием – словно он сам и не осознавал того, в какой опасности был. Минута, другая, третья. В какой-то момент шестой рефаим вновь начал движение, будто ничего и не было. Никто в доме так и не понял причину заминки, но только у окна промелькнула последняя – седьмая тень, будто отставшая ото всех остальных, как шагов со стороны полей более не раздавалось, а уже имеющиеся только отдалялись от дома всё далее и далее на юг-юго-восток, сопровождаемые редкими, но очень громкими рыками. Тишину в доме, однако, долгое время никто не прерывал. - Ушли? – наконец зашептала одна из женщин. – Ушли?.. - Кажись, пронесло… - поднял голову Айрон, всё ещё удерживая женщину. Юник выглянул в окно, приоткрыв штору. Его взгляд устремился к разрушенному амбару да колосящимся у него кустарникам выгнившей травы. Было тихо. Предательски тихо. Среди лёгкого шуршания зелени да шума внутри дома терялось священное послание от мира, говорящее об опасности. Вдруг его взгляд уловил нечто странное в ритмичном движении волн травы на полях. Небольшим элементом хаоса, не поддающимся общему ритму движений природы, оказалась рука, машущая из стороны в сторону. Подсознательно понимая сигнал, Душа Калифорнии поднял свою руку и такими же движениями провёл несколько дуг перед высоким окном. Рука тут же сжалась в кулак, резко, даже дёргано напрягаясь. Затем, так же резко дёрнувшись, оттопырила указательный и большой палец. Затем – быстрым движением указала на амбар. «Но что же она ещё показывает?.. – смотрел он на жесты, пытаясь не понять, но вспомнить их значение. – Что? Может быть… Это точно было… Было...». - Ещё не всё, - сказал он недостаточно громко в неуверенности о том, что же именно ему пытались сказать, так что почти никто не среагировал. Где-то вдалеке раздался очередной крик уходящей опасности. Громче в этот раз – да, но для живых то был крик уже прошедшей опасности. – Ещё не всё! - дом замер, обернувшись на выродка в страхе и отвращении. Голос того, стоило ему его повысить, избавлялся от своей змеиной хрипцы, становясь очень звонким, громким и даже пронизывающим. - Что… «ещё не все»? – спросил того шёпотом Айрон. – Видишь что-нибудь? Первый Охотник оглянулся, и у него тут же прокралось чувство того, что он только что что-то упустил. Только Айрон приблизился, дабы посмотреть в окно, как Юник ощутил слабую дрожь под собой. Затем – ещё одну. Выглянув, он не обнаружил её источника, однако точно чувствовал: что-то приближалось. И капитан чувствовал то тоже. Быстро… Даже очень быстро… - Шон, на пол! – крикнул Айрон. – На по!.. – и по дому тут же пронёсся страшной силы удар. Рефаим, видимо, отставший от своих клятых, пронёсся мимо дома бегом, задев плечом угол. Гнилые да оббитые холодными ветрами Канады доски, встретив удар мощного тела, разлетелись в щепки, обнажая угол дома миру. Все живые в доме подскочили от того столкновения с места, будто сам дом сошёл со своей земли. Однако клятому было не до того. Очухавшись от удара, он не замедлился и не остановился, но лишь побежал дальше – куда-то в сторону криков. - Все живы? – спросил Айрон. – Все?.. Однако за тем ударом, за испугом своим собственным и коллективным никто не услышал, как натянулась ткань шторы, как старое, действительно старое для такой работы, как считал Юник, тело, всколыхнулось, накренилось, и лишь благодаря силе воле собственной осталось стоять на ногах. - Ох, Луна! – скурёжилась надутая старуха, взглянув на Призрака. - Как он тебя.. Призрак обернулся на толпу. На его лице, всё ещё наполовину застывшем в одинаковой гримасе, было много пыли, облачками прилипающей к медленно стекающим ручейкам крови. Кучи мелких опилок впились ему в лицо, в голову, в волосы, в уши и одежду, исцарапывая лишённую эмоций часть головы. - Ни… - Призрак Юга хотел сказать что-то, сделав шаг, но тут же повалился на одно колено, схватившись за рёбра и упал на пол. – …Все целы? – спросил он у подбежавшего к нему Айрона. Тот кивнул. – А это? Эта часть? – указал на правую половину лица. – Я не чувствую эту часть, – парнишка вместо ответа тут же вытащил пару опилок у уха, ещё пару – у щёк. Раненный Призрак не реагировал никак. - Фух… Для меня, знаешь, аж время медленнее пошло – каждое движение этих… - парень чуть понизил голос. – Страшно было, в общем. Стрёмно. – Страх – меньшая мера, которую можно заплатить, соприкасаясь со смертью… - ответил он, так и не двинувшись. - Помоги остальным. И принести пару бинтов…

***

Паромщик выглядел совсем не так, как изначально представлял его себе Альвелион. Низкий, очень уставший да обветренный старик смотрел инквизитору бледно-синим туманом толстых линз прямо в душу да внимал послание о том, каким же было небо над полями этим днём. Поправив свою шапку-ушанку, полную рыбацких крючков, он очень долго смотрел то на едва различимую в тумане баржу, стоящую сцепленной с буксиром на маленькой для такого судна пристани, то на небольшие лодочки то тут, то там, что мужики уже начали вытаскивать на берег, опасаясь прихода толстых зимних льдов Канады. Привязанные фалинями к пирсу да приколотые к берегу, эти суда напоминали в тумане огромных белых акул, загарпуненных да подвязанных к кораблю. Найтовы, идущие от более крупных лодок, за серой пеленой выглядели настоящими щупальцами морских чудовищ, иллюстрации коих парень видел на страницах книг, рассказывающих о далёких временах колонизации. Пертулиньи же якорей казались тяжёлыми адскими цепями, сдерживающие тех чудовищ прикованными к килям судов. Порт… выглядел мрачно. По меньшей мере. - Трое вас, говоришь? – переспросил сиплым голосом старый матрос, разбивая особую морскую тишь. – Мало… Оно и понятно – год суровым выдался. Много крови сбежало вниз. Много осталось, - Паромщик набросил на себя жилет из очень толстой шкуры с мехом внутри и, выйдя наружу из небольшой портовой кабинки у моста, в коей ютился ещё один человек моря, прошёл мимо Альва, будто уже и не замечая его. Дестино с Сэмом, стоящие поодаль в тумане, только повели плечами – их дело было ждать либо добровольного разрешения, либо сигнала на применение силы. - Странные времена, - бухтел под себя худощавый, когда-то наверняка очень красивый и волевой старик, идя вперёд. – То южан год с годом не сыщешь здесь, то они сами залетают на твои суда, будто сбесившаяся от вибрации лопастей рыбёшка. От мала до велика. Даже такие метисы, как ты… Северянин и южанин медленно шли по причалу мимо работающих на нём матросов. Молодые исхудалые парнишки, завёрнутые в что попало, на пару с опытными грузными мужиками в потёртых да криво сшитых голландках резво трудились у самой воды наперекор холоду. Многие из молодых казались инквизитору очень неотёсанными, будто бы проверенных людей старику резко стало не хватать, либо будто кто-то очень хорошо вложился в расширение его дела. Впрочем, это были не его заботы. Не сейчас. Двое взошли на баржу, мирно стоящую на причале. Спокойное незнающему взгляду течение едва добивало до бортов судна, рассеиваясь с убаюкивающим да мелодичным шумом о тяжёлый металл. Вечерние очертание берега за левым бортом, накрытые туманом, выглядели опасно. Паромщик проковылял по барже безо всякого интереса и, забравшись по небольшому трапу на буксир, стал у рулевой будки, опёршись на бакборт у самой скулы буксира. Его взгляд был устремлён на всё тот же далёкий берег. Парень, став рядом, присоединился к тому молчаливому разговору. - Дуг, салага ты консервная! – раздался надрывающийся рёв спустя минуту тишины где-то в порту. – Сколько раз тебе говоришь – ты плечом тянешь! Плечом! А спиной надо! Вот так! Да вырони ты эти снасти – не уплывут они от тебя! Давай на три! Раз!.. И на том вновь повисла тишина. Канал Святой Анны мирно нёс воду течением с севера на юг. Альвелион смотрел то на канал, то на разрушенный мост, обломками подвисший чуть далее небольшой пристани. Огромный, колоссальный, с очень мощными продолговатыми колоннами, в диаметре наверняка более пятидесяти футов в самом широком месте, он казался парню довольно символической штукой на фоне той пристани, что облюбовали себе матросы. В каком-то смысле парень благодарил своих родителей за то, что они, хоть и встретились ещё на пороге двух эпох, дали ему жизнь только в текущей. Знание о том, насколько именно всё было лучше, наверняка сделало бы его мир много грустнее. - Глупое послание для этого дня, - заговорил старик, опустив голову к воде. – «Над полями небо сегодня чистое», - где же оно, это небо чистое? – Альв кивнул, смотря на отражение какого-то грязного паренька в тёмной воде. - Значит, Мария слёзно спрашивает за тебя… За южанина?.. Странное дело. - Её личные интересы пересекаются с моими профессиональными. - Заумно говоришь, - сплюнул Паромщик в воду да, достав тряпку из кармана плаща, принялся протирать очки, надышав на линзы. - Я ей нужен. - «Нужен»? Ха. Как шкот – парусам. От ветра всё зависит, - сипло засмеялся сгорбленный старый матрос. – Сдаётся мне, она тебя использует. А ты наверняка используешь её… Раз ты здесь, и ты требуешь всё срочно… То тебе, значит, нужно за караваном, что был недавно здесь. Тем, что везёт изгнанников, южных людей и выродков. Забавная штука… - улыбнулся Паромщик и вновь замолчал. – А забава… Зависит от того, как много ты знаешь… Или насколько сильно Мария сделала тебе одолжение. То предложение заставило парня пораскинуть мозгами. В какой-то мере, он прекрасно видел, что старому матросу очень тяжело давалось говорить загадками, и он с радостью перешёл бы на старый-добрый прямой диалог. Но, с другой стороны, он всё же теми загадками говорил, а обман или его более подлое со стороны совести проявление – недосказанность, парню уже порядком надоели. К тому же, он понимал: не мог этот продержаться на плаву лишь на честности и открытости. – К чему эти твои намёки? - К тому, что я пытаюсь понять, кто ты и зачем ты, - голос старика звучал спокойно, но в хрипотце той проскакивала былая очень звонкая да хриплая строгость. - Я думал, твоё дело провезти нас, не задавая вопросов. «Он не лезет, куда не следует». Сейчас ты лезешь туда, куда лезть не следует. – Моё дело – знать, кого везти, - погрубел Паромщик от наглости южного паренька. – И чужаков я не знаю. Отвечай уже, раз я тебя спрашиваю. «Раз я тебя спрашиваю» - Альвелион ощетинился. Неужели этот старик, и без того обременённый должком-другим перед Марией, не знал, не мог понять, что дела юга, дела Золота – это только дела Золота? Что его дело – это делать его чёртову работу?! - «Раз я тебя спрашиваю»?! - Именно, щенок! - Как насчёт того, что я просто выброшу тебя за борт? – проговорил он холодно и чётко. - Удачи увидеть тот берег. - А плевал я на тот берег. Даже плевал, сколько ещё твоих положить придётся. Да только ты уже не всплывёшь. - Ты выбрал плохое место для угроз, парень. Я уйду на корм рыбам – будь уверен, ты уйдёшь тоже. Или «взлетишь к небесам» в петле на забытой аллее. Ха… Южане. Одни южане приезжают. Одни за другими. За другими – третьи. А потом все они – все вы начинаете стрелять и резать друг друга на чужой им земле. Страдаем в процессе ваших разборок мы, как и было всегда. Как всегда и будет с такими людьми, как вы. Так что говори. Или плыви вброд. «Видно, не везде Padre можно диктовать то, как будет строиться мир, - вдруг посетила его мысль среди шума воды, имеющая под собой что-то более прочное, чем простое раздражение - В конце концов, люди моём на пути от Нового Техаса до Монреаля тоже были непохожими на «южан», с которыми я имею дело почти всю жизнь. Да о чём я – эти самые люди вообще не имели дела до того, кто я, не говоря уже о том, с севера я был или юга», - так оно и было. Кто-то из встречавших Альвелиона просто позволял тому остаться на ночлег, доверяя и принимая незнакомца как редкого и оттого очень желанного гостя. Кто-то прятался или гнал прочь, не зная, что можно ожидать от обвешанного оружием странника. Кто-то встречал пулей первым, засев где-нибудь между территорий группировок или штатов – в «кастрюльной рукоятке», как это раньше называли на юге и западе Старых Штатов. И ни от кого из них – из отличных от привычного – инквизитору ничего нужно не было. А им – от него. Отсутствие зависимостей и отсутствие указов… Медленно приживалось в его голове. Однако всё же приживалось. «Нужно от этого избавляться и просто делать дело, - думал он себе. – Первым всегда должен идти приказ, а уже потом - самомнение. В Техасе таких наглых старпёров как этот не будет, не будет всего этого, - хотя сам Альв до конца и не понимал, что он имел ввиду для себя под «этим». – В Техасе… В принципе всё иначе». - Хочешь, значит, говорить прямо и по делу? – спросил инквизитор у Паромщика от безысходности, в глазах последнего от интонации вопроса мелькнуло нечто. – Хорошо. Тогда давай поговорим. Прямой разговор двух мужчин с разных концов континента состоялся довольно хорошо. На самом деле, настолько хорошо, что, начавшись в порту, он прошёл на барже через реку и даже продолжился до той поры, пока машину спускали с баржи на берег. Возможно, дело было в том, что Альвелиону в неком извращённом смысле пришёлся по душе тот диалог. Только он додумался, что стоит воспринимать разговор как отчёт перед Гремучим, Девятой или даже Padre, как всё тут же пошло ла лад, а слова стали ложиться сами собой. Как инквизитор, он был хорошо приучен ещё с самого детства объясняться коротко. Сдержанно и без лишних относительно того, кому он рассказывал, деталей. Как человек, падкий до постоянства, он за этим скучал. Так что именно так он и поступил, всё время держа в голове то, что и сам Паромщик был хитрее и властнее, чем хотел казаться на самом деле. Начать свой рассказ ему пришлось издалека. Пока старый матрос собирал команду, давая грозным, очень скрипящим голосом бравые команды, инквизитор Чёрного Золота тихо, почти шёпотом рассказывал ему истории троих никак не связанных до этого людей. Первым из них был некто Уильям из Джонсборо. Как наёмник, до этого имеющий дело с Золотом в последний раз аж четыре года назад, он представлял слабую ценность и надёжность, но случайная череда событий дала ему доступ к информации, доселе очень скрываемой от почти всех людей. Задачей второго человека – инквизитора Лиама, рассказывающего эту историю, была, в основном, слежкой за первым. Он должен был проследить, каким способ Уильям той информацией воспользуется. О том, как один трусливый кардинал Чёрного Золота, решил противостоять второму, хоть и имена обоих он всё же не называл. О том, что в основании этой распри, на самом деле, назревавшей давным-давно, лежало видение будущего Нового Техаса и Новой Луизианы, меняющее всё Чёрное Золото не только с точки зрения этики да морали, но также – закона, людей и, что самое важное, ресурсов. - Всё пошло совершенно не по плану. По чьему бы то ни было, - продолжал он. – Настолько, что многое оказалось на волоске. Волосок этот – Уильям из Джонсборо. Вернее, то, что он скажет или не скажет. Охота… началась быстро. Как-то доведавшись о подставе, трус-кардинал послал кучу своих людей с одной задачей: задержать Уильяма живым и вернуть, остановив утечку информации. Тут в историю вступил третий человек. Перебежчик, точнее. Или выродок – так «вы их зовёте»? – Паромщик улыбнулся на то, проигнорировав презрение в голосе парня да наблюдая глазами за командой – все были готовы, весь груз был загружен, а Сэм с Дестино, сидящие на борту, пребывали в полном непонимании. – По метро слух пошёл слух о том, что в четверг на предпоследнем месте справа за стойкой бара Берри… В Берри-ЮКАМ, - вспомнил Альв, - будет сидеть Уильям. За него сел этот перебежчик. Ясное дело, его схватил отряд Золота, прибывший на место и узнавший про слух. По наводкам, на Уильяма он похож, хоть и не совсем. Вот. Теперь я еду за ним. Это всё, что я тебе скажу. - Странное дело. И для выродка, и вообще… Дураки вы все, южане, - обернулся Паромщик на течение, покачав головой. – Впрочем, наши были не лучше, пока были живы. Верн, Радиссон, де Голль – всё искали себе этих… «Распрей», ты сказал? – Лиам кивнул. – Вот. Искали себе и искали, пока не пришли Крысы. А затем всё стало проще как-то. Хоть, казалось бы, куда уж там. - Всегда есть, куда, - старый матрос хмыкнул. – Не надо думать, что я знаю что-то и не говорю, старик. Знал бы я всё. меня не было бы ни здесь, ни даже близко к этому городу, - врал Альвелион. – Я могу только предполагать. Так что на этом и закончим. И прежде, чем перейдёшь к своей части: почему «странное дело»? «Для выродка», имею ввиду? - Потому что, как выродок, он ещё жив. - Не понимаю. - Чего тут? А… Ну, да. Неместный. Есть у нас – на «нашем севере» - придание, щенок… - оскалился матрос. – Или принцип, что ль?.. Думаешь, чего выродок – именно «выродок»? Потому что «вырожденный». Каждый, кому не посчастливилось стать рабом этого… проклятия – страшной штуки, правда – всегда чего-то лишается, всегда теряет, вот… часть себя. Сознания это кусок или шмат разума – не знаю. Неважно это. Оно ж со временем как – выродки начинают утрачивать прямоту видения, чувственность. Забывают… Да всё. И себя. И смысл жизни своей. А когда их время приближается… Ох... Все здесь знают: давая себе превратиться в мутанта, человек первым делом проклинает свою душу. С самого-самого первого дня, - ткнул он в борт под каждое слово, закрепляя своё утверждение. – А когда ты выродком умрёшь, тело твоё не успокоится. И даже тогда, когда оно упадёт без сил – оно ж всё ещё будет источать этот вирус… паразит – море его знает. А поэтому стать выродком на этих землях – это проявить трусость и бесчестие. Побояться сдохнуть, - заговорил Паромщик очень серьёзно, - и испугаться отдать свою жизнь перед тем, чтобы проклянуть и себя, и окружающих своих. Иль, думаешь, легко переживать это – как человек, родной тебе, начинает медленно забывать себя, свою родню, то, ради чего он жил? Нет. Выродок здесь – это трус. - Интересно, - задумался Альвелион, не понимая, как ему самому к этому относиться. – Хотя и двулично. - «Интересно»? Нет. Просто и понятно, в отличие от вас... Кстати, как там оно именно у «вас», а, парень? - У нас? – задумался и понял, что никогда не видел tsitsimime в Новом Техасе. – У нас их нет. Либо перебили, либо изгнали. - И правильно… Может, - впервые согласился с устоями юга старик. – А может, за правильностью скрывается чего-то, чего я не знаю. А что до двуличия – это ты так можешь говорить, если только посмотришь и со стороны нас, и со стороны мёртвых. А оно тебе незачем. Для живых выродок лучше дохлым. Для мёртвых же и для него самого – живым. А так как он посередине… Не двуличие… Эгоизм. Я б сказал. Обычный и старый как сама вода. «Воля живых», - на том всё затихло на минуты, пока баржа всё плыла к берегу; Альвелион молчал то ли от мыслей, то ли от того, что такие ответы его не убедили. – Что ж… - старый матрос обхватил свою ногу руками, кажущуюся ватной да непослушной, и, приподняв над землёй, закинул на ящик рядом. – Ты так и не подрассказал мне о том, кто этот выродок на самом деле. А ещё кажется мне, что ты с три коробка во всех этих историях наврал. - Твоё право думать. Не обвинять. - А похоже на обвинения? – парень кивнул, хотя уже и не был уверен. – Оно, понимаешь, теперьча и не нужно мне – то, как всё было на самом деле. Главное, чтобы основная мысль была правдой – про распри которая. Это будет означать, что двоих южан лучше вместе не везти. А троих – тем более, - Альв хотел было протестовать, но старик его перебил. – Ты мне лучше скажи… Вот, не как южанин - северянину, а как человек – человеку скажи: «Теперь я еду за ним» - за выродком? – парень кивнул, всё ещё желая что-то сказать. – Значит, вытащить его хочешь, - Лиам снова кивнул. – Почему? - Альвелион помрачнел, видя перед глазами бледное заражённое лицо Джонса, всё в крови. – Чего мол?.. - …Должен я ему, - коротко ответил он. – И на этом будет всё. Думая о всём пройденном пути да о своём долге, инквизитор для себя заключал, что его собственное путешествие к краю света выдалось несколько странным – то он был и оставался одиноким странником сотни километров, рассчитывающим только на себя, то оказался в должниках у перебежчика, который до того приставлял ему нож к горлу. «Он точно пришёл в лагерь не за мной, - понимал «Лиам». – Точно пришёл, чтобы всех порешить там… Но какой ценой?». Мария не была уверена в том, в каком состоянии был Джонс. Дестино, не нашедший почти ни одного тела на месте бойни, заключал только то, что погибло и пострадало много. Был ли тот Джонс, за которым теперь гнался Альвелион, тем же самым? Или уже начал превращаться? Жив ли он останется вообще? Сможет ли оставаться живым? Погоня та, та гонка за призраком ощущалась по-странному бесцельной, несла собою ощущения потерянности и разобщённости, которые очень сильно обезоруживали. - Дряхлое это дело – долги выродку. Совесть не чистит, сердце не облегчает… Так тебе скажу: не знаю я, как ты там, как южанин, а человеком сдаёшься не таким уж плохим, парнишка. Хотя… Может, мне кажется. Парень взглянул на старого матроса, и в его голове проскочила только одна мысль: «Не стоит себя обманывать», - ни в самом Альвелионе, ни в этом человеке наверняка не было того, что можно было бы посчитать хорошим в привычном смысле. Сам Альвелион, как инквизитор, пролил уже достаточно много крови и наверняка прольёт не меньше. Паромщик же, «не задающий вопросов», как его описывала Мария, наверняка не задавал вопросов и тем, кто перевозил на его лодках людей или кровь, засохшую на руках. Его дело – знать, кого вести, шантажировать ради знаний, но – не отказывать. Так что нет – вряд ли в них было что-то хорошее. Скорее, у них лишь неплохо складывался диалог. - Может, - подтвердил он. – Может, нет. - Вот, и я о том. Хороший – потому что знает, когда задать вопросы. А теперь давай слушай меня сюда… - и с тех слов Паромщик начал выполнять свою часть того прямого мужского уговора – рассказать всё, что будет полезно трём путникам на юг, и не более.

***

- Бляха, а давай ещё раз, солнышко, а? Потому что я – очень неслепой который ещё я, вот этот – думал, что вы нормально так покорешевались! Двигатель мустанга выл на полупустой дороге, скрытой в почти наступившей ночи. Альвелион, сидя за сидением штурмана, смотрел на свет одной работающей фары да слушал Дестино, сидящего за рулём, пока просто Сэм, сбросив все припасы с задних сидений вниз, улёгся на сидения, также внимая в разговор. Ощущение того, что совсем недавно в этом мустанге был совсем другой тандем людей, которые либо уже мертвы, либо даже хуже, давило на Альвелиона довольно сильно. - Тебе показалось, - коротко ответил он. Первым делом Паромщик рассказал любопытную версию о том, что же произошло в ночь похищения «Уильяма» на Берри-ЮКАМ. Рассказал, что люди шептались о многих убитых в ту ночь, но – не только о северянах или охранниках станции. «Рассказывали мне, мол: когда шантрапа Марии порешила каких-то полярников в обмотках, на станцию спустились южане. Взяли они Уильяма, начали отходить наверх. Только наверху и они остались. Все до единого. Пушки кто-то собрал с них, а туши их южные, вот, не взял. Потом бросили этих в одну общую яму и… Я о том, что ты проверь, парнишка, за теми ли вообще гонишься. И не пальнут ли они в тебя». - Ещё бы – показалось! - вновь заговорил Дестино спустя несколько минут, всматриваясь в дорогу, что было сил – высоко поднявшаяся Луна особого проку не делала из-за скопившихся облаков, так что приходилось ехать медленно и внимательно, - Подходил, значится, хотел что-то спросить этого престарелого морячка… А он и лыком не повёл! Сидит, лицом-рожей своей умной на тебя смотрит и такой: «Скажи мне не как южанин, а как человек скажи!» - ну, нихера себе! Затем же – когда баржа уже подплывала к берегу, старый матрос поведал больше о том, что караван, за которым теперь гнался «Лиам» и компания был ничем иным, как «караваном Лжеца». «Многие слухи ходили водами про этого… Джексона. Недобрые слухи, щенок. Хотя, кто его знает, как у вас там с хорошим и плохим… но всё же стоить быть осторожнее. Говорили, он самолично пропустил мародёров в своё село, а те вырезали всех до единого, кроме него. Говорили, он торгует людьми… Говорили и хуже. Ваш клиент?» - парень слушал то и уже где-то на том моменте очень чётко для себя понимал, что с миром он от старого матроса не выйдет. - Ха-ха-ха… - устало засмеялся Сэм с заднего сидения, проснувшись от таких громких речей. – В мире что-то так сильно поменялось, оказывается… Теперь у нас есть люди, есть «люди», есть «полулюди», а есть «южане», да? - Видимо, да. - Странный старик. Не из-за мысли о севере-юге – в чём-то он прав. Но должен же знать, что всё в мире относительно. Для меня он – самый настоящий южанин. - Не должен, получается, - столь же по-солдатски ответил инквизитор, загипнотизированный шумом двигателя. – Из-за этого получилось так, как получилось. Когда баржа причалила к берегу, а матросы, спрыгнувшие на ходу, уже начали готовить оборудование для трапа и автомобиля, Альвелион, Дестино и Паромщик проследовали в небольшой домишко. Стоя у небольшой печурки, старик рассказывал о том, что просто Сэм, оставшийся на борту у автомобиля – был кем-то, кого называли «тот, который идёт», обминая использование «идущего» из-за схожести с «ходячим». Что, мол, таких мало видел Монреаль, потому что все они – отшельники на крайнем севере, где только самые стойкие люди с самыми стойкими мёртвыми. Что, согласно традициям, странника там – и простого, и «идущего» - принимают вне зависимости от достатка или погоды, а если уж он предлагает… Однако парня те не особо интересовали. Слушать рассказы о благородном севере да прогнившем юге ему уже было ни в удовольствие, ни даже в язвительную шутку. Как только юный салага-матрос вбежал в комнату да сообщил, что автомобиль подогнан по доскам к дороге, Лиам начал прощаться: «Довольно, - перебил он. – Как последняя часть твоего уговора, вот карта – мне нужна безопасная дорога до Олбани или, что лучше, Покипси. Если нет – путь к тому, кто может их знать. Вдобавок, как «часть вне договора», тебе нужно будет извиниться, старик». - «Получилось, как получилось», дери его! Я, значит!.. Сэмми, ты слушаешь? - Тебя не услышишь… - буркнул Сэм, ёрзая на заднем сидении. - Так вот! Я, значит, отхожу в место облегчения и благоухания организма, делаю свои дела, как слышу сзади себя что-то: гупсь! «Ну, - думаю, - доплавались»!.. - Ты хоть словами пробовал с ним, Лиам? – перебил Дестино Сэм. – Со стариком этим? - Пробовал. Прежде, чем он отказался извиняться, я рассказал ему о том, почему ему следовало бы так сделать. Что у нас – на «нашем юге», - при этом словосочетании у Альвелиона уже машинально закипала кровь, - есть понятие чести и, что важнее, репутации. Не только в Золоте, - объяснял он Сэму. - По всей южной и центральной части Старых Штатов уважают это. И если же ты что-то говоришь о человеке – называешь его трусом, лжецом или дрянным южанином – ты, мать его, должен хоть что-то иметь под своими словами. Или быть готовым за них отвечать. - Заумно ты объяснялся. После тех слов, Альвелион зыркнул на Дестино, словно ястреб – на мышь, и последний тут же замолчал. Так они ехали по одинокой дороге, заросшей по обе стороны голыми острыми деревьями, кажущимися перевёрнутыми корнями кверху в холодной игре темноты да света, добрые два-три десятка минут. Такое часто бывало в подобных долгих поездках или бросках – разговор мог приостанавливаться где-то в середине своей и затем продолжаться спустя несколько часов, будто бы ничего и не было между ними. Следить за дорогой, за тем, что на ней и у неё, за поворотами и скрытыми знаками окружающей среды – это было практически всё, чем были полны подобные переезды. А вот тратить хорошую беседу, начиная наново с другой темы хотели немногие. Вернее: чем более ездили в жизни своей – тем меньше хотели. - Если он знал сто причин меня презирать, - продолжил парень, когда машина очень осторожно заехала на какую-то полуразрушенную плотину, – значит, мог понять, почему это стоило бы держать при себе. Я сказал ему, что он не знает меня, что он не знает тех, на кого я работаю, за кем еду, с кем делю еду и кров, и кого убиваю. Так что, ради чести и своей, и моей, ему стоило бы извиниться. Однако старый матрос на то лишь посмеялся, дрябло дрожа своим старым телом от хохота, а все матросы, делившие с ним дом в ту минуту, его поддержали. Как сказал он сам, он лучше бы перед трюмной крысой извинялся за то, что в темноте хвост ей отдавил, чем выдавливал из себя сожаление за вполне искренние слова. «Если думаешь, что я заслуживаю в морду за это, парнишка – так ты бей, - улыбался он. – Только не делай мне скидку на то, что я уже слаб и ста…» - но договорить он не успел. - По крайней мере, - отвернулся Сэм лицом к пропахшим бензином сиденьям, - теперь мы знаем, что ни чести, ни железной переносицы у него нет. - Да ты бы видел, как всё это было, снеговик ты северный! – ткнул Дестино Сэма, не оборачиваясь. – Я ж слышу этот гул от удара, а потом всё как застынет – что «в самый штиль», как эти морские говорят. «Ну, трындец», - напрягаюсь уже и выбегаю из сортира на них всех в чём было. А был я, Сэмми, в ахуе исключительно! - Я тоже был. Сам ведь зашёл в дом, а старик этот уже держится за разодранную скулу и нос, пока все стоят и смотрят, как он заполняет карту… И заполнил ведь, главное. Верить бы ему ещё. - Мда… - цокнул Дестино, резко дёрнув автомобиль от провалившегося асфальтного покрытия. – Ты, Лиам, сделал большую глупость. От которой ещё очень дешево откупился. - Не глупость, - коротко ответил Альвелион, ощупывая собственную скулу. – Я знал, что он её заполнит и выпустит нас оттуда. - Да, ну, солнышко?.. А не знаешь… случайно тогда… - медленно говорил водитель, сконцентрированный на дороге, - по какой из этих трасс едет передвижной дом любви? Трахо-трейлер какой, а? Потому что я бы, с твоими-то способностями… Альвелион смотрел вперёд себя и видел глаза Паромщика ровно в миг после удара. В какой-то мере, они даже отражали собою странное одобрение. Было ли то оттого, что «дрянный южанин» проявил себя так, как стоило бы, или оттого, что удар пришёлся не в нос да по драгоценным в прямом смысле очкам, что старик носил, несмотря на царапины на линзах – это парню оставалось загадкой. - Я так решил неспроста. Во-первых, - продолжил «Лиам», - он сам бы так поступил, будь на моём месте. Во-вторых, - обернулся он на Сэма, - как ты – это «тот, кто идёт», так и он по своей репутации – это «тот, кто делает своё дело». Альв смотрел в правое боковое окно на медленно текущий в ночи поток, вяло просачивающийся где-то внизу. Вязкий и чёрный, словно смола, сильный да стремительный в направлении своём, словно бьющая из земли ключом нефть – свидетель старых радостей и грехов – он шумел по обе стороны от ненадёжной платины, от маленькой затерявшейся на ней машинке. Пленяющая же ночь – тоже чёрная и тёмная, очень тяжёлая – уменьшала своими грозными иссиня-чёрными тучами весь окружающий мир до слабого света одинокой фары. Давным-давно Гремучий рассказывал Альвелиону одну историю о старом лодочнике, перевозящим души в мир мёртвых по тёмной да бездонной кровавой реке. Среди полной темноты, светом его был лишь одинокий масляный фонарик, через который, однако, тот старик видел всё и вся, что ему нужно было. Вспоминая об этой истории, всё, о чём думал инквизитор, было то, что тому лодочнику, должно быть, было очень тесно и одиноко на своём пути, по которому он раз за разом выбирал плыть. - Ты эт… Знаешь, Лиам, в чём-то такие старпёры всегда правы, когда несут свою чепуху, - спустя час как автомобиль покинул плотину, Дестино вновь продолжил разговор, только тише – чтобы Сэм не жаловался. – Потому что чепуха эта – про «южан» и «северян» - на самом деле мудрая дофига, понимаешь ли. Это, вот… Как прямая с одним подъёмом… Или дугой… Или с… С херабориной какой, драть её в саму задницу, - Ди почесал седеющий затылок, пытаясь подобрать слова. Дорога за мостом ощущалась полем битвы. Разрыхлённый асфальт, торчащий пиками тот тут, то там; ушедшие под вязкую болотную землю целые участки дорог; сухие кустарники по обе стороны, скрывающие своим звериным оскалом развалившиеся дома да кажущиеся настоящими чудовищами… – Давай я лучше покажу, - продолжил Ди. – Вот, ты. В самом начале – когда в тебе ещё кипит молодая дурная кровь, думаешь: «Все люди так или иначе одинаковые. Есть северяне. Есть южане. Где родился – таким и станешь, потому что таким тебя сделает окружение», - ну, дебил натуральный, скажи? – парень улыбнулся, отвернувшись. – Потом ты набираешься опыта, встречаешь людей, набиваешь свои шишки и морды этих людей, чтоб их… И понимаешь для себя: все, оказывается, снежинки у нас – уникальные и разные настолько, что уникальности этой хоть жопой жуй. И «южанин», и «северянин» - это «в первую очередь человек со своими особенностями, повадками, привычками и словами, которые нельзя подвязать под его работу или то, где он родился, или вообще»! Логично же, не? С этим по жизни ты и идёшь, - машина завернула куда-то на поля, и по днищу машины начали время от времени стучать засохшая поросль, разросшаяся даже на прямо на дороге. – Но, вот, чем больше видишь «уникальностей» с возрастом, тем больше начинаешь замечать одни и те же «уникальные» повадки. А потом им – повадкам этим дрянным – ты находишь место и в голове себе. И, раз ты такой умный-опытный уже, как перелётная птица, находишь на карте. Мы правильно завернули ж, да? После двух красных крыш с двести тридцать шестой на тридцатую? - Да, - пытался сверился Альвелион с пометками Паромщика, пока машину трясло на неровной тягучей дороге, едва-едва подстывающей благодаря ночному холоду. - Хорошо… Так вот: привычки. Вот, привычка пить виски со змеиными бошками* – она у «центральных» и «западных». Привычка винить во всём правительство и носить закрытую одежду – у «баюшников*». «Сэр» - так это старье и «западные» используют. А «са’ар*» - «южане» же! Бред, а? Но только для чего это всё, как думаешь? Чтоб потом со всем этим знанием под охапку – потому что на плечах такое носить – ты идёшь к какому-нибудь зелёному щенку и говоришь такой: «Все люди так или иначе одинаковые. Есть северяне, есть южане. Где родился – таким и станешь, потому что «таким» тебя сделает окружение», - и ты знаешь, что это правда, потому что схожести замечать тебе стало куда проще, чем отличия. Потому что сами отличия – сейчас очень умно скажу – для тебя стали схожестью, по одной из которых, если ты увидишь её, ты уже можешь угадать все остальные. Сечёшь, а? - Наверное… - безучастно ответил инквизитор, пока в голове раз за разом прокручивалась встреча. – Заумно ты, Дестино, объясняешься. *«Змеиные бошки в виски» – В дешёвые сорта самогонного виски часто добавляют разные примеси, чтобы компенсировать бедную или грязную воду, а также второсортные ингредиенты, в числе подобных добавок – змеиные головы. *Баюшники - Bayou folk (англ.), прозвище для жителей болотной местности в штатах Луизиана, Алабама и Миссисипи, США, т.к. те же болота местные часто называют Баю - Bayou (англ.); альтернативным прозвищем является «болотник» - wetlander (англ.) и точно так же Болота Луизины в альтернативе называют Wetlands of Louisiana (англ.). *Са’ар – sa’ar (англ.), вариант произношения слова «сэр» в южных штатах США.

***

«Не сдерживался, как ты и просил, - Альвелион смотрел на Паромщика спустя миг, как из носа того хлынула кровь из-за перепада давления, но не говорил тому ни слова – они были излишни, так что он просто прокручивал свою речь у себя в голове. – И скидок я тебе не делал. Обливая дерьмом юг или южан, ты же проявляешь неуважение не к ним в первую очередь – ко мне, - инквизитор молча наблюдал, бегая одними глазами, как вокруг него медленно сужалось свободное пространство, поджимаемое матросами со всех сторон. – А я тебе сделал что? А, старик? Людей твоих перебил? В реку твою насрал? Или самолично Стену валил, чтоб у вас тут всё в тартарары полетело? Нет, - парень протянул старику карту, всё так же не говоря ни слова. – Так вот и не относись ко мне так». Взгляд же Паромщика, оправившегося от удара, говорил немногое за красно-синей скулой. Однако то, что он в всё же говорил, парень как минимум зауважал. Молча выводя колотым кусочком графита тонкую линию, Паромщик то и дело прикрывал нос, не давая каплям крови падать на драгоценную бумагу. Матросы, застывшие в ожидании, обошли и Альва, и Дестино по всем сторонам, но не давали себя права пустить кулаки в ход, пока их капитан, горделиво стоя во весь свой низкий рост, выводил что-то на карте. - Мало дорог на твоей бумаге, - говорил тогда старый матрос с зажатым носом, глядя на зарисовки местности. – Вот здесь, где раньше заповедник был, вообще нет ни одной из новых троп. Ей, Дуг, Кэйс! Один ж из вас до морской жизни охотником был, а? – один из мужиков, виднеющихся в боковом зрении Альвелиона, кивнул. – До ЭйчПиВи доходил? На, рисуй. Так, чтоб восточнее держали, рисуй. Мужик, больше Альва где-то раза в полтора, подошёл и, бросив самый что ни на есть звериный взгляд на южанина, принялся медленно выводить дорогу на бумаге, которую, и парень был готов покляться в правдивости, практически разрезало под каждое движение той руки. Минута, другая. Матрос отдал карту главному, а главный, не сказав ни слова, кивнул да принялся сверяться с нарисованным. - Во… Вот тут – да, да… Во, вот это уже дело! Поедете там. Много валежника, зверья, просто спрятаться от живых и мёртвых, от снега – как найтовы тянуть. И поедете так, как тут нарисовано, - ткнул он в бумагу задубевшим, изрезанным да иссоленным тысячи раз пальцем. – Свернёте не туда – ваши проблемы и будут. Недолго. Если караван Лжеца поедет не пустым – он тоже должен будет быть где-то там. Если нет – будете ехать быстрее него. Но я бы не рассчитывал догнать его на ходу. - Мне и не нужно, - шагнул парень вперёд, чтобы забрать карту, старик не сопротивлялся. - Если вдруг заедете на территорию, ограждённую там заборами – будьте осторожнее с хозяином. Раньше он был неплохим человеком, - снял Паромщик очки, закинув их в карман, - но слухи теперь о нём дурные ходят. Всё усёк, щенок? - Всё. За теми словами по лицу инквизитора проследовал удар. Нескоординированный, даже чуть косой, но довольно сильный и резкий для старика. Левая скула завыла ноющей болью, получив лишнюю красную отметину чуть подёртой кожи, но – и только. Альвелион, чьё лицо немного развернулось да порозовело от удара, не сразу вернулся в первоначальное положение. Но когда он это сделал, то отчётливо прочёл и в молчании вокруг себя, и во взгляде старого матроса то, что хоть последний и проявлял неуважение, но поднимать руку на хозяина пришедший гость не должен. - А теперь езжайте отсюда со своими уокерами*, - сказал тому на прощание Паромщик, вновь надев очки на нос, отчего с того на толстенную накидку упала пара красных капель. – Вернетесь – и каждый из нас, вот тебе моё слово, с вашими пальцами на крючках рыбачить будет. А вы будете смотреть. Это ясно, а, окуни гваделупские*?! Матросы тут же пришли в себя, словно отошедшие от контузии, и разразились громким смехом, грубо отталкивая Дестино к выходу, а Альвелиона – вытаскивая туда же. Возможно, Сэм был в чём-то прав – глупо было делать то, что сделал инквизитор. Но хотя бы для того, чтобы понять, что иначе, чем выдворить чужаков-южан с позором, Паромщику поступить было нельзя, парню мозгов хватало. *Уокер – Walker (англ.), короткое прозвище для револьвера модели Colt Walker, официального оружия-символа штата Техас, США. *Гваделупийский окунь - Guadalupe bass (англ.), ендемик, а также официальная рыба-символ штата Техас, США.

***

- …Наверное, не понимаю, - ответил Альвелион к Дестино, вновь уставившись в темноту ночи. – Старик же вышел из нашего разговора не с целым носом. - В том-то и дело, солнышко, что не понимаешь. Вот, взять Сэмми и меня, например, - заговорил мужчина осторожнее. – Ты думаешь, почему меня перестали стали искать мои ребята? Или почему вообще искали так усердно, как башмак, который ты держал в подсобке двадцать лет, потому что было жалко выбрасывать, а? Потому что знают: я бы не убежал, будь я живой. Я б быстрее сдох, чем бросился наутёк. Как и любой из них. А здесь – и, я думаю, что неслепой ты тож это увидел – люди одиночные довольно… Самобытные и самодостаточные. - Как и везде за границами Золота. - Нет! Понимаешь, в этом ведь и фишка - не везде. Не так!.. Ай!.. – махнул он рукой. – Ну его, знаешь, - и тяжко вздохнул, будто бы принимая поражение. – Ну его. Одинокий мустанг медленно вилял ночными руинами, оставшимися от когда-то дорог. Карты Сэма, едва-едва заходящие через границы Старых Штатов, были странно изрисованы довольно мелкими линиями для острого да агрессивного нажатия матроса, не так давно испепеляющего Альвелиона ненавистным взглядом. Завитые да неровные, они шли странными узлами через место, подписанное как «HPW», что означало бы это ни означало. Шли косо, шли ровно, шли завитками да настоящими морскими узлами – такими, какие примерно вил желудок самого инквизитора в тот момент. Однако в какой-то мере та мысль давала ему надежду в ночной глуши: мысль о том, что голод, что разъехавшиеся дороги, расплывшиеся пометки на карте, снесённые стаями ориентиры и бандиты – что это всё замедляло куда более сильно замедляло громоздкий караван. «Наверняка перегоните», - вспоминал слова Паромщика Альвелион, и понимал, что да – наверняка. До ближайшей точки сбора по прямой было… Двести миль? Двести пятьдесят? На хорошей скорости да на чистых дорогах, это наверняка был бы день-другой езды. Но что-то холодным мёрзлым рисунком на окне, заспанным Дестино, и без того едва справляющегося с управлением, подсказывало инквизитору, что, несмотря на спешку, их мустанг гнать вперёд не будет. Но, вновь-таки, это означало, что караван – тоже. Думать у парня получалось слабо в ту ночь. А всё, о чём все же думалось, не приносило никакого удовлетворения. «Северяне», «южане», «свои», «чужие», «Золото», «наёмники», «караванщики» и «Библиотекари» - в голову лезло подлое осознание некоторых слов tsitsimime о том, что человек так или иначе хочет для себя всё определить, и определить он хочет по-своему. Всю дорогу до Старой Канады на инквизитора глядели, как на странника – желанного гостя или же приблудившуюся собаку – неважно. В Монреале же… Даже нет! Ещё в Раю «северяне» - и без того разрозненный меж собой народ – сразу дали ему понять, что он – это «южанин», чужак, чью личину они всегда вмещали в одно слово, принимали ли они к себе того южанина али гнали с порога. Но правильно ведь говорил Сэм: они – тоже и южане для кого-то, и «южане». И, что главное, как Альвелион сам с таким севером мог доверять людям, закалённым в его холоде? Джонсу? Аврелии с Лилией? Даже Сэму, с кем он ехал? А… А Дестино? Наверное, никак. Наверное, этого делать не то, что не стоило – стоило бы корить себя хоть за малейший признак того доверия. Ведь «южанин» - это и есть тот самый ярлык, «южанин» - это способ показать человеку то, что никому ни он сам, ни уверенность в нём не нужны, «южанин» - это воплотившаяся в слове разобщённость. И, глядя за промёрзшее инеем окно, парень понимал: такую разобщённость, такой холод не одолеть никому. Не сейчас. Не здесь. Утром же, когда мустанг замрёт где-то посреди глуши, Альвелион, сумевший за то время лишь подремать, поймёт, что находились они уже в том самом “HPW”, которое, как ему сказал тот самый Сэм, было акронимом «High Peaks Wilderness\Дикие Земли Высоких Вершин» - местностей, малолюдных ещё в Старом мире, так что путь по ним должен был быть безо всяких странников или проблем. Однако вслед за медленно падающими снежками также вернулся и голод, терзающий желудок сотнями и тысячами мелких. Все гильзы в Монреале ушли, в основном, на топливо, а от смеси ягод да звериного жира, что таскал с собою Сэм, воротило до колик. Да – хорошо, что у них был мобильный автомобиль. Потому что теми же коликами инквизитор чувствовал: останавливаться им всё же придётся. - Слушай, солнышко, - как на следующий день будет успокаивать Дестино явно убаюкивающим тоном, - сдаётся мне, большому каравану – а пару соплей и машину «караваном» не назовут, так что у наших размер приличный, поверь – нужно будет тоже останавливаться для того, чтобы набрать запасов. Им-то некуда бежать – день-другой они могут стать где-угодно, а чем теплее на земле будет… В смысле этого… Высоты… Низоты… Расстояния до экватора! Тем на большее, значит, количество дней, они будут останавливаться. Шансы у нас есть.

***

- О! А вот и собачка! – услышал Ворон радостный смех старухи Амбигетты, только Ричи, идущий позади него да тычущий стволом, вошёл в дом. – Живой! - О! – перекривлял он. – А вот и старая трухлявая пиз!.. - Кюр, идущая за парнем, влепила тому смачную оплеуху. По её мимике без единого слова было понятно, что даже если какой-то факт и в мире был известен всем, произносить его не всегда являлось уместным занятием. Ричи, на удивление, отреагировал максимально спокойно – никак, будто ничего и не говорил. Дом, пускай и побитый, вновь постарался ожить. Вошедший внутрь Джексон плохо скрывал собственное удивление, когда увидел, что женщины в полутьме обступили толпой Спектра, кланяясь в благодарностях, пока его собственные люди рассказывали ему о сумасшедших южанах, решивших спрятаться от мертвецов на самом видном месте, об их настолько отчаянном бесстрашии, что «эти, как кажется, себе только смерти и искали». Ворон посматривал на побитого старика, чье лицо было орошено мелкими ранами, а тело - обмотано тряпками, да на контур разлома в стене, и чётко для себя понимал: тут всё было ровно так, как и у них самих – опасно близко. Только все собрались, включая Мана, что, как оказалось, всё то время сновался в одном из элеваторов, «в двух шагах от себя видя этих здоровенных уродов», тут же было принято решение собирать пожитки из холодеющего с каждой секундой дома да уезжать по более безопасным дорогам и мостам, что означало: восточнее или западнее текущего маршрута. С востока вдоль всего Сейнте-Мартине проходила речушка, через которую были целыми лишь единицы мостов, но дальше до самого Питтсбурга вдоль некого «HPW» были лишь одинаково заросшие поля да домишки. С запада же стояла та самая «HPW» - зона, по заявлению караванщика, безопасная, хотя и очень путанная – старые дороги были, в основном, разрушены, а новые часто заметало буранами и смывало повадками. Однако с обоими вариантами дороги спорить никто не желал. - …И ещё одно, южанин… Спектр… - Джексон отвёл в сторону Спектра, сказав ему пару слов, после чего тут же принялся собирать пожитки по дому. - Благодарил, значит? – заулыбался Айрон с сумками в одной руках, прервав тишину. – Как этот боров себя теперь ведёт, а, Шон? Как в самом начале ходил – так вообще нос воротил. Как его люди легли в баре – так «я не буду терпеть такого от калеки». А тут!.. - Я не верю его лести, - однако Спектр, действительно похожий на призрака в темноте, холодно прервал парня, не дав тому закончить. – И тебе, капитан, верить не советую. Ты правильно сказал: до этого он проявлял лишь полное презрение. Я считаю, ничего внутри него не изменилось. Душа! – обернулся он на Юника, едва освещаемого светом слабой в те дни Луны. – Когда мы поедем – времени для твоих «откровений» вряд ли будет. Как и места. А твой мешок наверняка теряет свои свойства, - кивнул он куда-то в сторону пояса мужчины. - К чему клонишь? – прошипел демон. - Не затягивай. На то высокий да худощавый мужчина зло оскалился, принимаясь выискивать что-то по дому. «Жалкие глупцы, - проносился голос у него в голове. – Они не ведают Твою миссию. Они не ведают Твоё слово!». Словно буквально час назад и не было смертельной опасности, объединяющей людей и нелюдей, северян и южан. Каждый из людей вновь стал сам по себе. «Впрочем, не «словно», - думал себе Ворон. – Так было и всегда. Так и продолжается». Север редко знал времена объединений. Новый север, по крайней мере, редко знал. Старики, пришедшие с Радиссоном и Де Голлем, давно умерли. Их общая цель и дух – завоевания, былой горячей крови, жаждущей свою землю назад – они загнили вместе с такими, как Безумный Лин, боящимися принять ответственность, сгинули в жестокой болезни вместе с Верном. Нынешний север, как подмечал для себя Эммет, был очень похож на далёкие-далёкие обезлюдненные земли у Полярного Круга, о коих он читал в редких книгах. И люди на этих землях были такими же, как там – со связями между собой столь слабыми и незримыми, что иногда их важность терялась даже для них самих. Час, другой… Большинство женщин уже вышло к тому моменту, Ман с оставшимися северянами заканчивал приготовление машин, в которых придётся уживаться. Хлопок двери Джексоном, что тоже уходил в кромешную темноту ночи, наконец оставил южан наедине среди южан. В конце концов, собравшись и подготовившись к отходу, Юник рывком поднял с пола у одинокого стула какой-то мешок и, уставившись на Ворона, двинулся к последнему. Джонс напрягся, оскалившись темноте. Он знал такие взгляды – собранные, молчаливые, решительные. С таким взглядом на него обычно шёл некто, не желающий ни говорить, ни объяснять – только убить. А «откровения», чем бы они ни были, не звучали хорошо. Эммет попытался дёрнуться с места, но Ричард уже держал его своей железной хваткой, недоумевая смотря куда-то в сторону старика. Спектр молчал. Слишком долго молчал. – Он нужен мне живым, - в конце концов произнесла тень Призрака Юга во тьме дома. – В здравом рассудке и в состоянии. - Для того, чтобы не был он в рассудке, понадобилось бы гораздо больше, - ответил Душа Калифорнии, блистая в ночи сине-серебренной рамой красных окуляров. – Правильное Отпущение требует долгой подготовки. И правильного места. Время этого Отпущения выходит, - говорил он, смотря Призраку Юга чётко в глаза. – Места же для него нужного – его нет. Ни единого намёка. Ни святыни. Ни рассадника... Он будет «в состоянии», Призрак Юга. Моё слово. - А твои отпевы целебными свойствами обладают, что ли? – зло съязвил Эммет. – Потому что единственное моё «в состоянии» уже сейчас – это продрыхнуть пару дней как после жёсткой попойки, - съязвил, но также и посмотрел в сторону Ричарда, прекрасно знающего – демон не блефовал. Однако парень повиновался приказам, как и был должен, а Юник, не сказав ни слова, взял «Уильяма» под руку да пошёл наружу. Под холодной луной монреальской ночи засохшие поля будто обрастали бледно-синей коркой льда. Люди, словно духи прошлого, охолодевшими да захудалыми тенями бродили от одной машине к другой, стараясь как можно поспешнее покинуть тот леденеющий через побитую стену дом да иссохшее от жизни место. Однако при виде двух выродков, покинувших дом, те самые духи остолбенели, лишь затем медленно расходясь далее по своим делам. Худощавые, словно мертвецы, бледно-землистые, словно самая тучная северная ночь, два демона медленно шли куда-то в сторону амбара. И никто не хотел задавать им вопросов. - Неразговорчивые – не совсем мой тип, - Джонс, посматривая в сторону Юника. – Что тебе от меня нужно? – однако Первый Охотник молчал. Эммет резко остановился, заставив надсмотрщика врезаться в него плечом. – Не выёбывайся, говорю, - на то уже обернулось несколько «духов», любопытно таращась к источнику противного низкого голоса. – Если бы хотел меня грохнуть хоть как – уже грохнул бы давно. Хотел бы грохнуть честно – не съебался бы из тоннеля, как последняя сучка. Зассал стреляться честно – так мог бы пристрелить в порту – только зенки бы твои в темноте и сверкали. Что ты от меня хочешь на своём этом «отпущении»? Первого Охотника же такая ситуация чем-то даже тешила. Чувство того, что Уильяма из Джонсборо пугало ничто иное, как неизвестность, определённо давало ему ощущение, чем-то схожее на исключительно приятное в своём роде дежавю. Душа толкнул своего врага вперёд, ничего не ответив. Наполовину разрушенный амбар виднелся в темноте ночи жутким поверженным чудовищем, порождением бездны, сломленным да зверски разорванным неизвестным, наверняка ещё большим злом. Раскинув свои острые да несимметричные клыки к ночи, запрокинув огромную пасть, которой казался выбитый рефиамами угол, на луну, то чудовище молящим тоном выло, скрипело да поскрипывало из последних сил. Умоляло ли оно спасти его от жуткой смерти или же добить, подарив менее мучительную – то было неизвестно. Никто его не слушал. Никто не хотел. Ворон осторожно шагал в пасть тому чудовищу, медленно перебирая варианты о том, какие могли быть планы у демона позади. Этот мешок, что он искал… Да, голубоглазый мутант уже точно видел такой однажды. Видел даже более, чем один раз. «Обычно, в таком держали… что же? Что?». Когда они вдвоём спустились вниз, Эммет не сразу узнал то помещение, в котором был ещё несколько часов назад. За осевшей пылью виднелись упавшие полки, разгромленные в сплошное месиво из опилок, досок, стекла и разных тканей. Видимо, колосс очень сильно бушевал, пока нашёл наконец выход. Небольшие ручейки крови того получеловека, красно-серые острые части полок да металлический заклёпок, торчащих к миру в своей вывернутой позе. Да – этот колосс явно бился насмерть на своём пустом поле. Юник по-хозяйски осмотрелся в забытых руинах, не находя того, что ему было нужно. В самом нутре монстра, в побитом, как и сам мир после Слома Печатей, подвальчике… И это здесь он должен был делать работу Бога? Здесь исполнять Его Волю? Не сказав ни слова, Первый Охотник взял Уильяма под руку и грубо потащил наверх. «Да – наверху будет сподручнее, и ты знаешь это, - говорил голос в голове. – Наверху миру громче будет слышна и Воля Его, и демона правда». Вновь оказавшись среди холодного зимнего ветра, Эммет окончательно потерялся в догадках, словно обычный человек – в темноте вечерних сумерек. Ни в тот момент, когда его надзиратель принялся привязывать его к одной из опор амбара, лишённую всех металлических листов, ни когда принялся разворачивать тот самый мешок, демон не мог понять, догадаться о том, что же было от него нужно, чем же было то, что называли «отпущением». В одной руке у Юника показался старый противогаз типа защитной маски, что Ворон едва-едва различил в образе ночи. Большое исцарапанное стекло кое-как прилегало к потёртой да подёртой резине самого дурно пахнущего противогаза, от которого шла неизвестно чем скреплённая трубка. Только тогда в том мешке, что волочился у конвоира на поясе, Ворон узнал систему фильтрации. Дыхательный мешок, регенеративный патрон в непрочном каркасе – всё то, стоило Юнику достать систему из ткани, выглядело до жути извращённо, неприменимо для обычных целей. Однако именно так, как увидел по взгляду второго демона Эммет, это и собирались применять. - Какого хера? – однако что-то подсказывало Ворону, что-то, видящее в этой системе нечто до жути знакомое – ему стоило бы бояться. – Мне и так дышится нормально, ублюдок. Словно забытое давным-давно воспоминание, словно фантомное видение, что случайно влилось в память, выдав себя за настоящую историю из жизни, что-то страшное мелькало в голове Эммета «Ворона» Джонса. Что-то, несущее дрянной да дерущей горло гнилью, что-то, напоминающее ему о том, кто он и что он. И его конвоир, кажущийся лишь одиноким тёмным силуэтом посреди разорванного в клочья амбара, тоже выглядел до жути знакомо. Только силуэт подобный Эммет уже очень давно не видел. - Именем Его и волей своею, - Юник подсоединил трубу к мешку и подошёл к своему пленнику, практически идеально спрятанному во тьме ночи. – Волею Его и рукою своею, - подошёл и, взяв мешок в одну руку, а маску – в другую, замер, выровнявшись. – Рукою Его и кровью своею! И ровно в тот миг, когда зловоние от рубки дотянуло до носа, очень далёкий, очень давно потерявшийся мальчишка отозвался паникующим голосом в голове Ворона. И говорил он лишь о том, что того, что с ним сейчас должно было произойти, точно не могло быть. - Подожди! – вскрикнул Эммет, оскалившись. - Да очистишься же ты во Грехе! С теми словами тёмный силуэт демона не просто подставил, а буквально вжал дыхательную маску в лицо пленника. В нос тут же ударил сладковато-режущий запах, а горло тут же начало першить от той части содержимого мешка, что буквально влетела в лёгкие вместе с резким взмахом Юника. «Не дыши! – твердило нутро Ворона. – Не смей! - в голове мельком проносились видения старых захудалых лабораторий; людей, извивающихся в кожаных путах; игл и труб, идущих куда-то от тела. – Не смей, блядь, дышать!». В своё время Эволюция считала высших - перебежчиков, а позже – демонов, самыми интересными субъектами для изучения. Кроме отсутствия территориально обоснованных мутаций, присущих стандартным подтипам, высшие также имели тенденцию к так называемой «постоянной мутации штамма носителя» - из-за более ускоренных метаболических процессов, а также повышенной мозговой активности (по сравнению с ходячими исключительно), паразит в телах высших проявлял куда более заметные признаки эволюционных процессов. Да – они всё ещё были несущественны и, чаще всего, не несли в себе прямой пользы, однако имели потенциал, делая из высших и демонов нечто вроде инкубатора – вместилища, способного вынашивать и видоизменять определённую разновидность паразита. Но по тем же причинам – ускоренных по отношению к «стандартным» процессов обмена и мозговой деятельности – заносить или же смешивать одну разновидность с другой всегда было очень рискованным делом, а для носителя – очень губительным. Как и с любыми другими организмами, как и с людьми, два штамма паразита, два мягко схожих подвида вели ожесточённую борьбу в теле и, что главное, мозгу высшего, пока не оставался только один. То, что происходило с разумом и телом «субъектов» после подобных смешиваний – всегда разное, идентичное в своей неповторимости и жестокости – Ворон желал бы никогда не видеть. А оттого он не дышал… Он старался.