<ч/т>

Ему проводят целую экскурсию по трёхэтажному зданию. Здесь два корпуса, в каждом из которых шестьдесят шесть кабинетов. По одной комнате на нижних этажах отвели под стрелковые, там одиннадцать картонных мишеней. Чонгуку выдают ещё одну белую папку с некоторыми документами. Он быстро проглядывает их: четыре копии договоров, реквизиты, пара досье на незакрытых заказных отца и лист с какой-то таблицей. Чон всматривается в колонки: «Второй курс. Понедельник: 10:00 — живопись, 12:30 — история рисунка, 14:50 — скульптура». — Что это? — он поднимает взгляд на темноволосую женщину с терракотовой помадой. У неё зелёные глаза. — Расписание занятий Тэхёна, — спокойно отвечает секретарша. — Зачем оно мне? — Чтобы вы знали, где он находится, конечно, — её взгляд заражается лёгким недоумением, чонгуков, впрочем, тоже. Он неуверенно отводит голову вправо, сводя брови. — Чонгук-ши, вы должны знать, где находится Тэхён, и в обязательном порядке доставлять его куда бы то ни было, если он или Ким Гюсик в этом будут нуждаться. — Я ведь не нанимался ему телохранителем, — несерьёзно протестует, ему всё равно никуда отсюда не деться. — Чонгук-ши, — женщина снисходительно улыбается и слышно выдыхает, у неё белые зубы в тон блестящему мрамору. — Все в этой и любой другой дочерней компании — телохранители Тэхёна. Думаю, вам не составит труда догадаться почему. Чон кивает. Он видел Тэхёна младенцем, пускающим слюни на серый пиджак Гюсика от Джорджо Армани. Сейчас ему должно быть около двадцати, и Чонгук не представляет, кем он вырос в этом глухом заповеднике. Оказывается, художником. Это выясняется по незамысловатому расписанию занятий. Охранять его на этой неделе не просят — он уехал в Мадрид проведать Пикассо. Чону устраивают проверку, говорят закрыть последний заказ отца на неугодного кому-то банкира, он не вдаётся в подробности. Так проще, ещё проще становится после пачки седативов, спать не хочется. На почту самоудаляющимся письмом приходят нужные координаты, он гуглит карту местности, режим инкогнито в сафари по умолчанию. Солнце скатывается медленно, даже как-то лениво, бледно-розовым сломанным бумерангом хочет врасти в сахарный купол. Звёзды есть жжёный сахар, в который Чонгук вдавливал белые окурки. Это слепые зоны неба, места́, через которые бог ничего не увидит. Чонгук надеется блеснуть сегодня в таком софите. Гул машин заглушает шум в голове, хорошо. Руки не дрожат и не потеют, не хотят схватиться за перила, пока ноги упорно пропускают ступени. Вверх. Девятый этаж в отсыревшем долгострое продут норд-вестом. Рабочие забыли здесь свои шпатели и перчатки. Чон забудет здесь свою совесть. Он знал, что всё придёт к этому: оружие не холодное, а ледяное, и его нужно использовать по назначению. Ему завещали Чонгука. Винтовка удобно ложится под руку, почти невесомая, если не считать груз отнятых жизней. Вниз всё равно не тянет. Деревья вблизи уже совсем голые, все здесь что-то теряют. Долго ждать не приходится. Спустя семнадцать минут к двадцатиэтажному жилому комплексу напротив подъезжает серый мерседес. Чон убьёт человека прямо около входа в собственный дом, святую обитель безопасности и надёжности. Я делаю правильно, папа? Прицел сперва ударяет в серость асфальта. Среди звуков заполненной эстакады всё мнится в замедленной съёмке, на дорогах пятничные пробки. Мужчина роется в телефоне, его нахмуренное лицо подсвечено искусственным блеском. Чонгук целится в грудь. Вдох. Выдох. В собственной грудной полости свистит ветер. Луна закапывается в язвы смоляных туч. Так даже лучше — грех, о котором никто не знает, не существует. Палец на спусковом крючке не дрожит, Чонгук думает о гавайских рубашках и четырёх пакетах обмылков, последнем удушающем лете в Штатах, хотя он в том году умудрился простыть под кондиционером, кажется, у него развился бронхит. Лан просила его привести ей американскую колу с рождественскими санями и оленем на этикетке. В августе такую нигде не найдёшь. В груди печёт что-то странное, должно быть, крик просится наружу приступом тяжёлого кашля. Тело пытается себя оправдать. Холод бетонных стен загримирован аэрозольной краской: кто-то кого-то любит и просит спасти. Вдох. Выдох. Кровь расползается по асфальту схемой лондонского метрополитена, она умывает белокурые волосы в капут-мортуум, а чувства утрачивают себя в свете выжженных сигаретным окурком звёзд. Он уходит из душного голого здания быстро, ноги опять не считают ступеней, и тело почти кувыркается в лестничный пролёт. Чонгук сдерживает рвотный позыв, хочет взрасти непоколебимым, чтобы его не разломало на части прямо в брошенной многоэтажке. Нет страха быть пойманным, может, так было бы даже лучше, найди его кто-нибудь сейчас. Растрёпанного, выхаркивающего душу, совершенно потерянного. Чонгук учился спасать людей, быть гарантом справедливости, а теперь людей нужно спасать от Чонгука. Он вспоминает, как за одиннадцать тысяч сто шестьдесят пять километров от этих влажных стен читал в криминалистической хронике, как кто-то аморально бесчувственно всаживал по две пули сразу, и ему не было жаль, ему не было никакого дела. Он как будто нашёл в этом смысл. Люди познают дзен даже в истреблении себе подобных. Интересно, у Гюсика в компании есть доска почёта? Если да, то как скоро Чонгук окажется лучшим работником месяца? В Штатах его научили держать лицо. На прицеле. Он выблёвывает не успевший перевариться скудный ужин из пары яблок и банки энергетика. Нужно поспать. Путь до машины занимает не больше двадцати минут, если бежать как сумасшедший, задыхаясь от ветра. Из-за тонировки ничего не видно, Чонгук прокуривает салон, пальцы стучат по сенсору: «всё». Всё. Всё. Поворот ключа, безмятежное урчание двигателя сквозь кожаный чехол на руле, Чонгук адсорбирует механическое спокойствие автомобиля, так лучше. Так проще. Ему не встречаются пробки. Тяжелый воздух подъезда толкает в тишину квартиры. Поворот вентиля на горячую воду, Чонгуку физически нужно прокипятить себя, простерилизовать, как банку под консервы. Нужно поспать. Мать врывается в потолок спальни искусственным светом пуш-уведомления: «Тебя дома больше не ждать?». Добавляет: «Лан о тебе спрашивает». Добивает: «Ей потом тоже сказать, что ты умер?» Да. Скажи, что я выбрал путь наименьшего сопротивления, питался только углеводами и ненавидел ёбаный изюм. Щёлк. «Жарим мясо на небольшом огне под крышкой, периодически помешивая и...» Щёлк. «Пустота, в которой ты живёшь...» Щёлк. «...получил дисквалификацию...» Щёлк. «... который взял золото на первенстве...» — Ты меня приятно удивил, Чонгук, — по кабинету разливается густой ступенчатый смех. Солнце в небе есть грязный детский мячик, по которому потоптался белАЗ. Окно в улицу блёклое, заплёванное дождём. Чонгук насчитывает пять бледных маковых лепестков, распластанных по стене. Гюсик сидит прямо под этой огромной терракотовой пальмой, он будто в цветастом фетровом сомбреро. Гром раскалывает небо, врывается в комнату напряжением в пятьсот киловольт, разрывая все связки. Чонгук вздрагивает как-то по-детски испуганно, внутренний ребёнок хочет поплакаться маме, а она в цифровых разговорах остаётся проигнорированной и уже больше ничего не пишет, должно быть, поняла, что Чонгуку нужно заново учить язык, на котором здесь говорят. Он обещает себе позвонить ей как-нибудь по фейстайму, попросить позвать Лан — Чонгук покажет сестре большую прозрачную кружку, которую выцепил несколько дней назад на ибэй за восемнадцать долларов, на ней белый олень с ветвистой короной рогов из старой рождественской коллекции кока-колы. — Рад стараться, — звук проваливается в глубину горла. Чонгук молчал два дня. — Обучение в Штатах пошло тебе на пользу, — резюмирует Гюсик. Он сидит напротив, а кажется, будто вещает прямо изнутри зомбоящика на штырях плеч. — Далеко пойдёшь, ребёнок. — Вы имеете в виду, быстро поднимусь по карьерной лестнице палача? Разве это не путь в никуда? — Это просто работа, за которую ты получишь немалые деньги. Не относись к ней как к каторге, иначе она действительно в неё превратится. Рано или поздно ты примешь это сам или тебя заставят. Чонгук думает, что его не заставили, а элементарно подарили или бросили, как початок кукурузы у моря, наряженного в тёмную гавайскую рубашку. Отец не получил за «приглашение друга» в контору ни гроша, потому что им не передали его новые реквизиты, под землю эсэмэска-экспресс почему-то не ходит. Человеческая жизнь стоит семнадцать миллионов вон, это по мнению Гюсика. По мнению самого Чонгука, она ничего не стоит. Сегодня ты есть, завтра — лежишь, размазанный по асфальту. Какое тебе теперь дело до прокисшего молока и слёз младшей сестры? Мёртвым не о чем сожалеть. Отец в детстве легко подкидывал до потолка и называл ребёнка «космонавтиком», такие прожигают бычками болезненные бреши в небесном сахарном куполе. Он разругался в крах со своей совестью, но сын должен был быть дороже любой звёздной болезни. Чонгук сожалеет о своей недостаточности быть отцу подпоркой к человеческой нежности. — Мы тоже своего рода обслуживающий персонал, разница лишь в том, Чонгук, что в кафе посуду за тебя помоют и натрут до блеска, чтобы кто-нибудь другой ей воспользовался, а мы эту посуду крошим в песок, чтобы он хрустел на зубах, — резонно, крыть нечем. Порой Чонгук думает, что Гюсику пошло бы проповедовать оккультизм. — Как умер о... — он не успевает договорить. В дверь кабинета стучатся, точнее, как будто шутливо постукивают по дереву подушечками пальцев. Чон поднимается с места. — Пап, ты занят? Мне сказали, что к... — белокурая голова просовывается в дверной проём и быстро оценивает ситуацию. — Проходи, солнце, — тепло отзывается Гюсик. Чонгук не видит никакого смысла кланяться подростку, но всё равно пересиливает себя и сгибает прутья позвоночника. Тэхён объявился. — Добрый день, э-э... — парень забавно теряется от такой сцены. Он наряжен в шанелевскую чёрно-белую клетку, смотрит светло-серыми глазами, Чон сравнивает их с заплаканным стеклом окна. — Тэхён, — он протягивает узкую ладонь для рукопожатия, она вся в тусклых пятнах от масляных красок. Свернувшаяся кровь на чонгуковых руках смешивается с тэхёновым колоритом. — Чонгук, — кивает. Кожа тёплая и мягкая, будто песок на дне вскипячённого моря. — Тэ, Чонгук теперь работает у нас, он недавно вернулся из Штатов, — спешит дознакомить их Гюсик. Он-то, наверное, ждал, что Тэхён по королевскому этикету попросит представить ему этого неизвестного интересного гражданина. — Ого, из Штатов... Потянуло на родину? — беззлобно вопрошает юноша. Он, должно быть, не в курсе всей этой погребной панихиды, ему позволено быть радостным. Наверное. — Можно и так сказать, — Чонгук не уводит взгляд и совсем не смущается такого же изучающего напротив. На него смотрят как на музейный экспонат, но Тэхён и сам красив до безумия. Это отрицать не получится даже вслух, он же не душевнобольной. — Понятно, — пухлые губы складываются в угловатую улыбку. — Приятно познакомиться. Создаётся ощущение, будто ему деятельность отца представили как владение заводом по производству новогодних игрушек. Ни грамма страха, смущения, сожаления, отторжения — Тэхён стоит напротив убийцы, но воспринимает его как посла доброй воли. В ответ он получает кивок, за что мысленно нарекает Чонгука «неразговорчивым сумасшедше красивым новеньким».