<ч/т>

Сон. Глубочайший. — Порой я думаю, что всё-таки не проснулся тогда. Порывистый ветер — противник всех достигаторов. Кислород препятствует нормальному вдоху, или природа всегда была провокатором его скверного естества, всегда была сыщиком его неявного дурного нрава. Стены коридора как рёбра, но больше не сдавливают нутро; он шагает уверенно, не скользя в чёрной лакированной классике Валентино, не издавая никакого шума. С ним здороваются люди вокруг, они приветливо улыбаются и уважительно склоняют головы, провожают взглядом до катапульты лифта, смиренно принимая своего Властелина. Он идёт ровно к назначенной цели, не сбиваясь с маршрута и не пуская в поле зрения сфабрикованное почтение — подпитку ежедневных попыток пробиться к нему под тёплое крыло в надежде (а она всегда носила тупое, наивное платье), что он будет кормить их из собственного клюва. Себе в ущерб, как делают неравнодушные руководители. — Как дела, начальник, бля? —Хосок курит прямо у главного кабинета, выпуская из глотки катастрофические объёмы дыма, густые, ароматные, приставучие, зазывая, как во взрослом кинематографе. Он имеет в виду сконцентрировавшийся на мальке интерес всей компании и за её пределами (в связи с некоторыми обстоятельствами), который, хи-хи, наверняка несмышлёного новоиспечённого командира смущает. Ну да, Хосок отличается проницательностью: к вниманию Чонгук не привык ещё с детства. И если пуститься в недоделанную рефлексию, он даже рад, что чего-то там ему недодали. Родители, общество, бог. В ином случае по-прежнему дрогла бы рука, кривилось лицо и мокли глаза — непозволительная наёмнику мораль, противоестественное благородство. Сожаление. А жить нужно наверняка, чтобы о нём не насрали потом каких-нибудь жалких некрологов бомжи-лжесвидетели, что он убивал и плакал о каждой отнятой жизни; что он убивал и молился за упокой бедных душ; что он убивал и кликал на себя кару небесную за загубленных невинных существ. Они же могут, они это могут, Чон знает, как переворачивают всю правду: как скажут, что он страдал помутнениями рассудка, расчленениями личности и вспышками неконтролируемого гнева, которые сподвигали его к подобного рода рукотворным ужасам. И всё в угоду блядской людской веры в лучшее, в чистое, в нетронутое. В святое человеческое начало. Будто отпрыски царя небесного издавна ходили по протоптанной дхарме, горя не знали и любили ближних своих. Но это был его выбор, его собственный сознательный выбор. Стать чудовищем. Разве что, сам мир аморален и вся истина в нём относительна. Кто-то назвал бы его спасителем и тоже оказался бы прав. Нет? — Ты бы заканчивал курить в помещении. Сгорим. — Тю, у Лукавого разболелся животик? Ты отходишь от сути, — коллега, должно быть, презирает слабость. А у Люцифера всегда был страх высоты. У Хосока развязаны руки и он не стреножен, ему плевать на правила и законы; в каком-то из смыслов он всё ещё слабо верит в чонову силу духа, слабо верит, что малёк удержит всё в своих крошечных ручках, но выбирать никому не приходится. Чон всем объявил волю Гюсика, объявил себя новым правителем, ни у кого не было никакого выбора. И если вдруг приспичит развалить нахуй эту шайку-лейку, ну так флаг ему в жопу. Вперёд. Хосок не боится остаться вдруг без работы, потому что её навалом. Навалом работы. Она ходит по выставкам, ест в ресторанах чёрную икру, издаёт государственные указы или учит необученных, улыбается в зеркало или плачет от чувств, спит без чувств. Может, в последнюю свою ночь. Как Гюсик, почивший два месяца назад прямо в своём промятом сморщенной старческой задницей кресле. Интересно, он выиграл Страшный суд? Кто был его адвокатом? Как долго Отец всевышний зачитывал его послужной список? Делали ли они перекур, блять? Кто оказался греховнее: старый или новый папа? Делят ли они один на двоих котёл? Или даже в преисподней основали артель? Кто теперь поставляет им души для судьбоносных решений? Неужели Чон никогда не будет свободен? — Что теперь будет? — они проходят в кабинет втроём: Чонгук, Хосок и этот вопрос. — Боишься, что я разворую компанию? — начальник улыбается чужому открыто сфальсифицированному участию. — Времена сейчас тяжёлые, кризис, сам понимаешь. А фриланс мне не по душе, — собеседник складывает на груди руки. — Доброе братство дороже всякого богатства. Слышал такое? — И что это должно значить? — Хосок подпирает плечом стену и возвращает улыбку. Снисходительную. — Это значит, что все будут работать на благо, в перспективу нашего великого процветания, забыв про себя. Хочешь много денег? Я тебе дам их. Но если подведёшь меня хоть раз, найдёшь их в своём брюхе, — Чонгук ненавидит снисходительность. Сколько отнятых жизней он подразумевает под «благом»? Сколько душ окупят начинку хосокова чрева? Чонгук знает ответ, но Хосок не знает таких чисел. Ему пока рано. Если им всем угодно успокаивать себя верой в то, что Чон — временная замена будущему, лучшему владыке, пожалуйста. Они не получат смирения, не получат слабости или стыда. Им всем рот заткнёт одна простая истина: пока он здесь, они будут пресмыкаться. — Сработаемся. И не посмеют перечить. Страх движет шар земной. Не страх смерти — они давно позабыли о животных повадках — страх жизни без грязных денег, без власти над чужим существованием. И это в великой эволюционной цепи как лакмусовая бумажка для гениальнейшего существа на планете: жажда господствовать, нужда прерывать чужую явь ради выброса гормонов, щекочущих нервы в пятках. — Не так, будто я мёртв, а будто прозябаю в какой-то пустой нереальности, и настоящая моя жизнь утекает сквозь пальцы там, за пределами. Я смотрю на это бессильным что-то исправить. Чонгук остаётся в кабинете один спустя полчаса пустых разговоров с подчинённым. Разговоры не имеют смысла: они не подружатся. Хосок не дурак, знает, за какие ниточки можно дёрнуть, чтобы снова пробиться в «особо приближенных», только теперь всё это фантомные боли, ему никто никогда не даст в руки поводья. Хосок не дурак, но он и не самый умный. Чону не нужен подпевала, чтобы достойно выполнять свою работу — отбирать жизнь, возглавлять приют для мокрушников — по совместительству. Ему больше не нужно оправдание, не нужно сочувствие горестному детству, сложным отношениям с родителями (и полу-) — вся эта галиматья лишена мотивации. Она не стала раной, стала его психофизиологической матрицей. Так бывает, не всех малышей приносят аисты. Лан принесли падальщики, но она не заражена этим бешенством. Возможно, пока что. Возможно, однажды она точно так же заявится в этот замок из блестящего начищенного мрамора, но не будет вынуждена. Будет хотеть. Чонгук будет её ждать. Но это гипотетически и в теории, сейчас ей нужны мама и защита, а лучший способ её защитить, пока у неё ещё есть шанс на нормальную жизнь, — оторвать от себя и попробовать исчезнуть из её неокрепшей детской психики, чтобы психологи потом списали это на защитную функцию, заумную конфабуляцию. Поэтому Чонгук отправил ошмётки некогда семьи в Швейцарию. Мать рыдала как умалишённая, отказывалась. Его не тронули женские очковтирательские слёзы. Они высохли, как только её убедили в том, что без денег она не останется. — За пределами? У всех есть слабые места, и в мемуарах Ван Хельсинга о становлении духа сказано, что в слабые места нужно бить. Но он достиг вершины бытия, откуда не видно земли и копошащихся в её почве скользких червей. Они жаждут божьего благословения, но их бог давно мёртв, он растаскан в чернозёме, который они сами же и рыхлят. Чонгук станет их новым предвечным отцом, и они позабудут тот рудимент. Он смотрит в окно: на небе расползлась лужа подстреленного сентябрьского солнца. Кровопотеря. То был нежный привет от Гюсика или чонов плевок в лицо бездушного творца: он поднимает средний палец к Выси. Греховосстание. Он волен выбирать многое, теперь волен выбирать, как дожить свой остаток. Но несколько десятков лет назад был сделан главный шаг, и это был не его первый — первый детский топ-топ. Псевдопапа принял его как родного и растил естественным последователем, и ему было почти плевать на кровь, что гуще воды; истинный папа предпочёл дистанцироваться и не вмешиваться в методы воспитания, чтобы сын не стал на него похож (Тэхён стал его неудачным экспериментом). Чтобы безвольно принял свою участь. Чонгук сделал по-умному: занял места обоих. Это как различать чёрное и белое. Два месяца назад он убил двадцатитрехлетнюю секретаршу, но засчитал это в карму ревнивой жены лысого толстосума. Шесть дней назад удовлетворённо наблюдал за навечно застывшим стеклянным взглядом юнца, надругавшегося над бывшим сокурсником Тэхёна. Была ли это месть, была ли забота о будущем… Чон наверняка знает, что ему стало скучно, но упорно приписывает себе рыцарские заслуги. Долгую жизнь с якорями в земном ядре ему дали из страха — Лесной царь трясётся за трон, его ужасает надвигающееся падение, он знает, что оно неизбежно. Чонгука задержат насколько возможно, чтобы он не вскопал ад и не спустил небеса на землю, потому что единственная разница меж ним и непорочным Вседержателем лишь в том, что Чонгук не способен созидать и в разрушении видит конечную цель. Просто. От ёбаной скуки. В его пепле не строят гнёзда разной породы птицы, и миру не поможет его благородно вырванное из груди сердце, потому что этот продукт распада чернее нефти и замурован в лёд. Ну не надо и ладно. Подумаешь. Действительность без вечного желания оттянуть поводок, навязанный низкочастотным низко чистотным обществом — быть добрым самаритянином и жертвовать низменным благом во имя духовного — вполне себе сносная. Любой здравомыслящий приговорённый к смертной казни последней волей объявит наглухо набить своё брюхо икрой, как рыба в нерест, и неумело раскурить сигару. Вот, сука, где кайф. — Там, где мне бы не казалось, что моё существование не имеет никакого веса. Но это, конечно, дурное сравнение. Шершавая рукоятка любимого глока удобно лежит в руке, палец обнимает спусковой крючок. Чонгук думает: сейчас всё решится. Секунда. Мгновение. Миг. Жизнь — это бесконечная судебная тяжба у подножия огромной горы. На её верхушке стоит Его трон, до него не долетают людские молитвы и клятвы. Чон воевал за свои права, за право быть и не объяснять зачем, но никто не заметил его крошечной битвы. Может, мир не стоил таких глубоких анализов и диагностик, и его дети… в частности, Чон. Подобные изрыгательства. Тоже не стоят сложных предложений. Пусть так, пусть бог слеп и глух, пусть мир — это обман и боль, поставленные на поток. Пусть воля случая станет решением. Мгновение. Миг. Дуло устремляется в висок: мозги забрызгают размалёванную Тэхёном стену, его утомлённый мак. В пестроте красок и суматохе событий уборщики не заметят брызг, и часть того, кто по праву родства должен был наследовать трон, навсегда останется здесь, в нежнейшем цветке. В милейшей профанации насилия. Пускай мир станет чище: пускай все его грехи вскроются, как вены. Пускай его грязная кровь омоет лица намучившихся родственников, у которых он отнял часть семьи. Пускай они тонут в этой нечистоте и жрут его плоть, как бесы; пускай его настигнет кара, разница, правда, велика: он сам выбрал, когда. Пусть сейчас. Разве не этого ты хочешь, отец мой? Разве не казнить меня нужно по воле твоей иль моей за непотребства мои кровавые? Разве не демона ты выпустил в мир, в когда-то чистый непорочный мир, где поселил Тэхёна? Разве не больно тебе наблюдать его падение из-за меня? Разве не заслуживали люди умереть от старости иль болезни, что нам неподвластны, нежели от руки моей преступной? Разве это и есть справедливость? Разве таким должен быть баланс? Вопросы льются в его голове рекой. Её прервёт плотина свинцовой пули. Бум. Наверное, бум. Вопросы, вопросы, вопросы… В технической поддержке эдема молчат. И бог всепрощающ, и пути его неисповедимы, и план его ведёт лишь к первородному благополучию, и воля его всемогуща и непоколебима, и ярость его разоряющая обрушивается лишь на истинного нечестивца, и… Человек. Его образ и подобие, суть и начало его, слитые воедино в кровь и плоть, в извращённо мыслящее существо, возомнившее себя его преемником. И мысль эта не поправленная, непоправимая, приведёт к краху империи, всего царства, не только бунтовщиков. Человеку не показали его скромное место, поэтому он продолжит искать чужой золотой скипетр, он возьмёт его миром или войной. Или умрёт сейчас. Характерный щелчок. Чок-чок. Занавес туч на небе. Расхотелось наблюдать спектакль. Вспоротая стена. Победа природы над прогрессом. Чонгук отводит оружие от лица, смеётся густо, ступенчато. Пустой магазин. Свет вдалеке, как прощальный. Ты, блять, ошибаешься. — Дважды не предлагаю, — он говорит в окно, в блёклое полуслепое солнце — глашатая рая. Мы встретимся чуть позже. Когда ты будешь готов. Вечером его встречает отсутствующий Тэхён, его сгорбившаяся спина, частично прибитая к стенке глубокого подоконника и полуслепой взгляд высоко в небо через залитое дождём оконное стекло. Он, наверное, меланхолично ищет там проблески продажного светила, что Чонгук так отчаянно гнал с подмостков. — Ты ел что-нибудь? — он не получает ответ, но на столе умерли в холоде полезная каша и бесполезный чай. — Тэ. — Как там… всё прошло? — Ким говорит едва слышно спустя несколько секунд. Долго. — Нормально. — О нём вспоминают? — Постоянно, — шепчет Чонгук, сжимая челюсти. Чону была бы противна подобная скорбь, будь он хоть сколько-то близок к морали. Но он хочет спросить: ЧЕГО ТЕБЕ НЕ ХВАТАЕТ? КОГО ТЕБЕ НЕ ДОСТАЁТ? И это лишь из одной простой ревности — в нём не плещет обида от непонимания тэхёновых чувств горевания по ублюдку, только собственничество и желание обладать. Желание обладать даже его сплошным трауром, чтобы он убивался лишь по нему одному. — О чём ты думаешь, Тэхён? Но ему не нужен ответ, потому что он предсказуемо болезненный. Кажется, необдуманно резкий, но оттого вполне обоснованный. Он думает про смерть: про мать, отца, Чона — про всю свою семью. Про себя, шагающего по краю. Такое состояние у него длится уже пару лет, смерть Гюсика всё просто усугубила. Но даже она переживаема. Переносима. Чонгук знает не понаслышке. Он поднимает его несопротивляющееся тело на руки, оно стремительно нагоняет винтовку в весе. В спальне темно и тепло, не слышно улицы, других людей. Они укладываются друг другу напротив, навстречу. Чонгук — желанно, Тэхён — диктуемо. Потом его перетягивают себе вовсе на грудь, целиком, пластом, сращивая кости и плоть. Чонгук не размышляет про пьедестал собственных желаний и желаний Тэхёна. Закрывает глаза и мысленно разносит себе голову киношной двустволкой, чтобы было побольше экшена и драмы. Они вдвоём… никогда не были нормальными… И претендовать на адекватный союз двух людей вроде бы не имеет смысла. И вроде бы обстоятельства не располагают взрастить здесь хоть подобие высшей духовной связи, принятия добровольного, а не вынужденного, потому что Чонгук для Тэхёна — просто самый симпатичный наёмник из прислуги отца, не более — больнее — в нём не собраны качества партнёра, которые Ким всегда искал в ком-то, во всяком случае, вряд ли это были комплекс бога или откровенно прогрессирующая шиза. Ему просто повезло с формой головы, но не с её содержимым. Чонгук не верит ему. Никогда не поверит в эти чувства. Его не за что любить. Ему нечем даже понравиться, говоря о душе, бля, и всяком. Поэтому, наверное, он позволяет себе много в неподходящее время. — Ты боишься? — М? — У Тэхёна дрожит голос. — Боишься меня? — А надо? — язык его тела кричит об отвращении и неприязни. — Иногда я сам себя опасаюсь. — Бывает. И смотря на тебя, вижу солнце. Не ту пресловутую, гадкую, полуживую, радиоактивную лажу, а спинной мозг человечества. В скульптуре твоих телодвижений видна рука Бога. Того, самого первого Бога, который ещё не был испорчен властью. К этим чувствам не применить понятие любви, оно слишком мелкое, или это не та категория. И если мы вдвоём сделаны по-другому, в норме вещей нам будет чувствовать по-другому. «Мы когда-нибудь станем нормальными?» «В следующий раз.» «В следующей жизни, когда переродимся, мы встретимся?» «Если мне разрешат переродиться, я обязательно тебя найду.» «А если не разрешат, что мне здесь без тебя делать?» Они — два корабля, переломанные штормом, но скрепившиеся досками. Потерявшиеся в Бермудском треугольнике. Тэхён молчит какое-то время, и его молчание похоже на песнь сирены, она знаменует смерть. — Мне иногда кажется, что это всё безумный сон. Что мне нужно просто проснуться, открыть глаза. Я проснусь, и всё будет хорошо, — и его гнетущие откровения тоже знаменуют смерть, потому что Чонгук не стал для него светом в конце тоннеля — только перегоревшим фонариком в пустой зажигалке. Да, так бывает. Чувства угнетают его, их. Чон не может верить, но нездоровое обожание разрывает ему всё тело; Тэхён вряд ли когда-либо по-настоящему любил его, но всегда наивно и почти раболепно смотрит ему в рот. Но разве не проще жить с изначально сломанным, чем в психопатской манере крушить истинное и искреннее? И откуда знать, что оно бы ему угодило. И где найти точно такого же Тэхёна, только здорового? «Придумай меня сам. Таким, каким я должен быть с тобой, каким бы ты хотел видеть меня сейчас.» И отдастся ли он в твои лапы? — Мне никогда не давали выговориться. Семья, чужие люди, обстоятельства, а потом я привык и сам пережимал зубами язык. Я так и не стал хорошим человеком. Папа, наверное, там сидит и думает, какое чудище он породил и воспитал в тепле и заботе, своеобразной. Чонгук задумывается о потайном смысле этой фразы, брошенной непосвящённым в первородную истину. Он искренне хочет смеяться над тем, кого Тэхён выбрал себе в духовные, высоконравственные маяки. — Что мешает тебе стать хорошим человеком сейчас? — спрашивает, затаив дыхание. Ты. — Таким можно только родиться. Столько лет ушло на осознание, что я дефектный в этом плане. Получается, во всех планах. — Добро относительно. — Да, наверное. Откуда мне знать. Чонгук кивает в темноте, задевая подбородком его кудрявую макушку. А мне-то откуда? — Иногда думаю, что было бы здорово уметь, как папа… Взять от него этот ген, в котором был бы переключатель, — кто-то у Чона беснуется в груди из-за ошибки в принадлежностях, но он сдавливает на выдохе рёбра до боли, чтобы заткнуть неуёмную неразборчивую тварь. — Щёлк, и тебе плевать на добродетель, ты просто делаешь своё дело. Мне и так плевать на добродетель, но лишить кого-то жизни я бы не смог. Смог тысячу раз убить себя мысленно, но этого недостаточно. Я тыкаюсь, как слепой котёнок в поиске соска, но ищу его на бетонной стене. Мир меня отторгает. Чону становится не по себе. — Жалеешь, что связан со всем этим? — задаёт этот вопрос, подразумевая и себя во всём «этом», такие исповеди сбивают с толку. — Я жалею, что был рождён. Но это и всё последующее выбрали за меня, хотя иногда кажется, будто у богатых детишек вариантов, как нулей на счету. Мне дали стабильность, тоже своеобразную, но забрали возможность стать живым человеком. Папа не отослал меня куда-то заграницу, чтобы я был подальше от всей этой грязи, потому что я сильно похож на мать. Я знаю, что он трясся за меня, потому что боялся, что я буду похож во всём, и она умрёт дважды. Он никогда не видел во мне меня. — Тэ… — У меня чувство, что я просто смотрю, как живут другие. Мне не дано так же, — мужчина только сейчас замечает его ровный уверенный голос и свою сухую футболку под его щекой. Тэхён просветлённо верит во всё, о чём говорит. — Я второстепенный. Я заполняю пространство вокруг других людей, но сам пуст изнутри. Иронично, что ты забрал так много чистых и жизнерадостных душ, но забрать ту, что изначально не должна была появиться, у тебя не поднимется рука. У Чонгука воздух застревает в глотке. — Или наоборот? Может, ты боишься, что однажды убьёшь меня? Или что я попрошу? Пару месяцев назад меня устроил бы любой вариант. Я бы умер, чтобы вся эта канитель уже закончилась, и я бы прекратил мучить руки, которым не могу найти применение. — Тэхён-и… — Нет шансов, Чонгук, что каждое моё «люблю» правильное и подразумевает искренние человеческие чувства, как ощущают другие. Я сломанный. Я болен, и это навсегда. — Мне неинтересны другие. Нужен ты, каким бы ни был. Нужен любым, — я всегда это знал. Меня не за что. По-человечески. «Но ты такой, каким должен быть. Как я хочу.» «Тогда не дать мне переродиться будет для Него огромной ошибкой.» «Я за тебя попрошу.» — Слава богу, ты тоже сломанный. — Да, слава ему, — Чонгук шепчет и обнимает крепче, не узнавая себя в этих словах. — Я буду рядом. Не узнавая в себе человека. Я за тебя попрошу. — Наверное, мы друг друга доломаем, — говорит Тэхён, который столько лет неведомо для себя Чонгуку дарил повод жить. Я за тебя попрошу. — Пусть так. — Подай пульт, там «Аватара» крутят. Я за тебя попрошу. Я за тебя попрошу. Я за тебя попрошу. «Тогда до следующего раза?» И мы останемся вместе до бесконечности, неиссякаемости, неистощимости. Вневременно. Неутомимо. Неутолимо. Неисцелимо и сокрушительно. Я за тебя попрошу. Болезнетворно. «До следующего раза, любовь. Моя.»