При свете фонаря, во тьме ночной, играю на свирели я.

При жизни, во тьме, по жизни. Удачи вам, ребята!

Что вообще происходит? Не скажете ли? Не хочется ли вам отвесить мне Пизды? «Ну и похер!», подумали будто бы вы Ведь были же вы ко мне очень добры? Ведь не было ль вам немного страшно Болтать со мной о том, о сем?

***

Коль мог же я, блять, подняться в ту башню И просто забыв обо всем, нахер взад, Не бояться забыться страшным сном? В то время как вокруг бы лился красный град. Я не любил никогда и не буду, пока не увижу Я в этом, хоть толику, смысла. Пока что — все это бы словно… игра? Нишу Я ту уже переполнил давно. И путь этот просто бессмыслен. Я знаю, что вас заебал я давно. Но знаете, хоть это говно, Но все же в нем вся моя суть. И в жизни моей более нету, блять смысла, Если не вижу я больше ее. Я разбивал С нихуя кулаки, и ножиком резал костяшки. Но разговор все шел, сколько я его ни жал. А потом, в тот вечер несбыточный, прошелся тот град метеоритный, Что небо расколол напополам — на сине-голубой кусок, Где ждали меня мир чужой и разговор бессмыслен. Второй же, новый, того цвета, что изрыгнул метеорит, В рассказе Лавкрафта «Цвет из иных миров», в котором плескалась Ручка коромысла. Где жили твари, чьи образы неизмеримо тяжки. Но там я вновь решился на неизвестный шаг — побыть собою Чего бы мне этого не стоило. Ведь жизнь коротка. Хватит тратить ее на поебень. Ведь смотреть надо на себя, и знать, какой ты лучше. А слушая других, тех, кто не выслушав Сразу мозг тебе ебет, Про то, что «гречки скушав…» Ты стал таким дерьмом.

Ваши вечные поклонники и друзья, Джордж и Бродяга.