Улыбайтесь, господа!

      — Такс, гайсы, давайте выпьем за нашу компашку и за то, чтобы с годами она крепчала и крепчала как хороший коньяк, — разливал Тихон по рюмке прозрачного блестящего алкоголя каждому.       Миска печенных овощей рядом со мной оказалась под мишенью друга. Из-за неаккуратности рук еда здесь пропиталась и пахла спиртом, хотя, быть может, он просто в ней уже присутствовал с момента жарки.       Как говорил сам Янковский: «Чем больше бухла, тем меньше грусти», — собственно поэтому мы начали пихать его, где только вяжется.       — Тш…тш…тш.., ты мне щас миску опрокинешь, — недовольно выпалила я.       — Так, ты это, — она сделала показательное движение пальцем, походящее на нравоучение. — Раз не хочешь, то и другим настроение не порть, я выпью твою долю, — уже подхватывала разговор моя подруга.       — Черт, мне ж должны написать по поводу нового проекта и какие будут смены. Ни у кого вайфая нет своего? —встрепенулся Ваня.       —Слушай, ну откуда здесь у нас интернет. Мы ведь решили тихо посидеть, шашлыки пожарить.       — Реально, как в топях, что теперь делать-то, мне срочно ответить надо.       — Ванек, я тебя сейчас на этот шампур… Сам говорил давайте подальше от людей, лялякал там, да и никуда твой продюсер не убежит, — парень закинул в рот помидор. — Тебя ведь на роль утвердили? Утвердили, — сам себе отвечал Жизневский. — Да послушай, ты — это Петров в самом рассвете сил. Успеешь завтра дома ответить, а пока расслабься. На вот, выпей минералочки, а то не узнаю старого друга.       — Раз уж мы в топях, то не советовала бы пить тут водичку, для дезинфекции надо чего-нибудь покрепче, — придвинулась к Тихону Меньшикова.       — Вот. Вооот, сразу видно наша Сонька.       — Пойду пройдусь, может где точку словлю, — упрямился Янковский, уставившись в экран смартфона.       Он вышел, не удосужившись прикрыть дверь.       Жизневский качнул головой в сторону, не отрывая взгляда от рюмки и подливая себе ещё стопарь.       — Так, ну у кого траур, у кого праздник. Я че, девочки, подумал, может в карточки порубимся, там, ну..?       — Начните без меня пока. Я покурить, с самого приезда держалась просто, чтобы аппетит не пропал.       Протиснувшись в пространство между дверьми, я вышла во двор, хотя им это сложно было назвать: скорее палисадник с крошечным заборчиком через четыре метра от избы. Дальше шла равнина, непригодная для высадки растений, от того была и цвета кожи, такого сухого бледного оттенка. Чуть поодаль от полянки струился маленький ключ, его быстрое течение уходило вглубь леса, сверкая под лунным светом и желтоватыми отражениями в окне. В сумраке лес сливался с пространством, окутывая сторожку сплошным темным, смуглым мраком. Для полноты не хватало Николая Васильевича на газончике.       Ночная осенняя прохлада здесь заставила поёжить плечами, отчего мое тело передернуло волной зудящего холода, однако не было надобности и желания одевать что-либо сверху, кроме плотной футболки, которой, как мне казалось, и так было достаточно.       Запустив ладонь в глубокий карман своих шароваров - штанов - так называемыми моей мамой, я вытащила одинокую сигарету, которая лежала там достаточно долго. Наверняка дно кармана уже превратилось в табакерку. Достала зажигалку, которой в движении щелкнула и поднесла к слегка увядшему концу прибора, вызывающего сильную зависимость, как нам твердят по каналам.       Кончик сигареты малость вспыхнул и начал тлеть алым светом, напоминающим лампочку в нашем временном доме, откуда-то из глубины леса, выделяя густой табачный дым.       В ладонях я уже держала потухший экран телефона. Одной рукой машинально перевернув мобильник, я зажгла светило и зашла в галерею своих фотографий, где по большей части были одни единственные снимки экрана договоров, файлов и прочей «важной» дребедени. Лишь одну треть занимали фотографии с друзьями и неплохие моменты из моей крайне занятой жизни.       Из сторожки доносилась тишина или проще сказать ничего?       Светлый огонёк отразился где-то в периферическом зрении, мои глаза метнули в сторону раздражителя, как бы наблюдая «исподтишка», при этом не поворачивая головы. Это был точечный фонарик средних габаритов.       Сам Янковский шёл вразвалку, потирая свободной областью рукава, в которой держал предмет, второе предплечье. Он не ступал, а топтал траву, мял ее под своим грузом, специально делая свои шаги тяжелыми и резкими, пробираясь через кусты, щекотавшие оголенные колени, до которых не доходили длинные шорты.       Как его не трясло от холода, неизвестно самому Соломону. Иван обладал невероятной чуйкой на холод и при легком сквозняке бился в треморе.       Он кивнул мне головой, оказавшись в поле зрения, но по-прежнему оставался стоять за заборчиком.       — Ну что там? — без интереса спросила я.       — Да нихера, — удручённо буркнул Янковский. — А ты что делаешь, у тебя интернет есть? — заметил парень работающий во всю силу гаджет в моих руках, экран которого освещал мое лицо, не считая просачивающегося света из по-прежнему открытой двери.       — Нет, фотоплёнку чищу. Когда ещё этим заниматься?       — Ясно, — он развернулся ко мне спиной, наблюдая за пейзажем и маленьким родником.       Так и впрямь можно было стоять долго. Попутно прихлопнув мошку на бедре и легко оттолкнув калитку, что та с размахом влетела и отрикошетила от досок, он направился в мою сторону, ступая по тротуарной плитке, заросшей мхом и чем только ещё не заросшей.       Ваня устроился около меня, так же облокотившись о брёвна стены.       От него сквозило холодом. Он всегда ассоциировался с темно-синим цветом, льдом, который, казалось, мог таять только у самой сердцевины. Ваня играл или его играли; у кого из них с Денисом было амплуа до конца непонятно.       — Можно? — намекая на презент в качестве сигареты, Янковский дурманил своим взглядом.       — У меня нет другой, держи. Все равно надо бросать, — я разомкнула губы и, не взглянув, протянула ему заветное.       — А чего так? — он наблюдал, как я проводила сенсором по экрану. На каких-то фотографиях с документами появлялись синие галочки и надпись «Удалить 326 объектов».       Независимо от обстоятельств, наша четверка всегда оставалась близка, никакие длительные расставания не делали кого-то из нас чуждым. Мы могли разговаривать по душам так, словно никто другой из наших жизней не имел права делать это тем же образом.       — Я считаю надо прекращать губить своё здоровье. В конце-концов, я не собираюсь ехать с каким-то Титовым в монастырь под Архангельском, вылечивать раковую опухоль.              Ваня усмехнулся, от чего изо рта у него вырвался легкий клуб дыма.              Я выключила телефон, когда закончила чистить фотоплёнку от старых утверждений, переводов и прочей рабочей важности. Стало даже, в своём роде, как-то легко.       И принялась расслабленно наблюдать, как облака находили на месяц, подсвечиваясь блеклым светом, слушать журчание воды и шелест насекомых в траве. Лето обещало быть тёплым, однако ночи все не хотели отпускать вёсны.       Ваня расфокусированно глядел перед собой, докуривая мою сигарету. Я исподволь рассматривала его.       Желтый фильтр полностью был накрыт устами, тлеющий кончик почти догорел и грозил обжечь сомкнутые губы, одёрнуть его так и норовило.       Янковский кинул сигарету в урну, напоследок сделав глубокую затяжку и выдохнув уголком губ в противоположную сторону от меня.       Он встрепенулся и наклонился в мою сторону, чтобы посмотреть через щель, что происходит внутри.       — Ну что они там?       Теперь и я обратила внимание на струящийся свет.       Из глубины доносился смех и пьяные восклики, видимо, победы в поединке.       — Очевидно, веселятся.       — Я думал, они уже там… — обречённо вздохнул Ваня, снова облокачиваясь о стену.       — Друзья же, — недовольно замечаю я, словно этого не заметно.       — Ну да.       Я осуждающе мелькнула глазами по своей обуви, отрешённо уставившись в забор. Эдакий транс мог подолгу захватывать меня. Говорят, именно в этот момент мы наиболее усидчивы, концентрируясь на одной только мысли.       Он появился так внезапно, закрыв своей грудью весь обзор и вынув тем из задумчивости. Мне далось не сразу понять, что я смотрю ему в толстовку, прожигая мнимую дыру, и в итоге с усердием подняла голову.       Янковский полностью поглощал меня своими тёмными очами, то ли виной была тому ночь, то ли свойственная генетика, но не в моих силах было распознать и уследить, где заканчивается зрачок и начинается чернильная радужка.       О нет, если вы подумали, что это слишком ванильно, то это не было чем-то подобным, смущающим, напряженным, мы ощущали себя внутри как-то иначе. Было спокойно, комфортно, кажется, даже от Янковского повеяло каким-то теплом.       Скорее всего незнакомец посчитал бы его взгляд скептическим, но у Вани это было неотъемлемой частью мимики: привычно слегка приподнятая правая бровь, вздернутый подбородок и чёрные таинственные чернильницы, маячащие по моему лицу.       Говорят, глаза зеркало души, только вот, в его посмотришь, словно застланные тёмной пеленой, и увидишь лишь своё зеркало, отражение. И утонуть-то не сможешь в них, дна не видишь.       Мои же глаза вне конкуренции с его. Такие открытые, яркие, читай что хочешь, от того и кажутся незащищенными и девственными. Цвета здешних мест. Хвойные и холодные, принюхайся и может даже уловишь запах ели.       Нахрапом приземлился на плечо Вани маленький зелёный огонёчек.       Повернувшись ко мне задом и осветив протянутую ладонь, он едва касался лиц, создавая волшебное свечение, ласкающее нас.       — Нечасто в жизни их увидишь, — тихо шептала я, боясь спугнуть маленькое насекомое.       Ваня тоже застыл, засматриваясь на светлячка. Он аккуратно дотронулся ладонью до подушечек моих пальцев на другой руке, что покоилась с момента выхода на воздух.       Жучок перебрался на тыльную сторону моей правой ладони, в то время, как Ваня к кисти. Он нежно обхватил мое тонкое запястье, которое свободно бултыхалось в его обруче пальцев.       Я вновь подняла взгляд к этим глазам. Сейчас они приобрели хоть какой-то желтоватый оттенок, словно в душном темном баре включили неоновые вывески, оповестив прохожих о разгаре вечеринки. Интересно какая музыка бы там играла, и живая она бы была? Если да, то какие инструменты были пущены в ход?…       Янковский снова вывел меня из гипноза, касаясь кончиком своего носа моего.       Теперь неон задевал лишь его ухо и вдруг также внезапно, как и появился, исчез. Исчезли и былые сумраки, огненные лучины на горящих от холода губах. Одни колбочки на сетчатке ещё мигают синим красным и зелёным.       У Вани губы тёплые, мягкие, как желатиновое желе, но горькие.       Сумерки тут как тут, месяц подглядывает и Гоголь на газончике. Полно и сносно.       — Что-то они притихли, — еле двигая губами, промолвила я.       И Иван насторожился. Послышались гуляющие по дому шаги, а после — растущая амплитуда приближающихся звуков тапочек.       Щель настежь распахнулась, и в проходе показалась опирающаяся об косяк фигура Жизневского. От света я прищурила правый глаз.       — Ну что, москвич, оповестил всех? — Ваня отрицательно качнул головой, пристроив ладонь вдоль двери так, чтобы её невозможно было открыть шире. — А что вы тут делали-то? — расплываясь в улыбке, спрашивает кудрявый.       — На светлячков смотрели, — как-то завороженно вышло у меня. Точно будто нельзя вернуть ту картину, да и не все бы поняли наверное, спугнули бы несомненно.       — Да не похоже, серьёзные такие… Улыбайтесь, господа! — Янковский ухмыльнулся, — не закостенели от холода ещё-то? — Тихон говорил с чистой материнской манерой, проходя на кухоньку и продолжая своё застолье, которое для всех, кроме него, было окончено.       Кажется, в каждой компании есть человек, которому приходится отдуваться за остальных.