притворись

Хэ Сюань закрывает глаза. Рваное дыхание Ши Цинсюаня касается его губ, и вдоль позвоночника невольно бегут мурашки. Это всё кажется глупой шуткой, но в ушах ещё отдаётся чуть дрожащий голос Ши Цинсюаня: — Я люблю тебя. Он стоял перед Хэ Сюанем весь вывернутый наизнанку — ждал, когда в сердце залезут пальцами, разворошат, свой неизгладимый отпечаток оставят. Хотел чужое имя в груди, вышитое золотом, хотел особенные улыбки (ну хотя бы внимание, хотя бы снисхождение) и переплетённые пальцы. Хэ Сюань никогда не понимал, как с такой тягой верить Ши Цинсюань дожил до совершеннолетия. — Правда! Не думай, что это какая-то глупая шутка. Шутить над чужими чувствами — низко. Я люблю тебя, — повторил на выдохе, слова где-то на полпути в гортани застряли, а руки судорожно сжали веер. Хэ Сюань опустил взгляд на тонкое запястье с чересчур выпирающей костью, по-девичьи изящное, чтобы не видеть надежду в глазах. (это его улыбка, его наивность, его жизнь, самая счастливая — и всего этого он может лишь коснуться кончиками пальцев. уголки губ невольно дрогнули.) — Я понимаю, как ты можешь быть удивлён, — Ши Цинсюань осознал, что выглядел слишком уж жалко и побито, смял совсем свой драгоценный веер, поэтому порывисто схватил руку Хэ Сюаня, — но ты стал вдруг самым дорогим для меня человеком. Это даже не любовь, это… что-то большое и светлое. Больше меня самого. Хэ Сюань, кажется, застыл. Запомнил только тепло рук Ши Цинсюаня, живое, от которого что-то в груди ностальгически сжалось. Он даже не осознал что ответил: хорошо? спасибо? приятно слышать? Но ему необходимо было принять новую роль, снова подстроиться и измениться. (даже странно думать о том, что в другой жизни он был целым.) Хэ Сюань чувствует, что Ши Цинсюань задерживает дыхание, а потом — невесомое прикосновение губ, тихий смешок и второе прикосновение, более долгое и уверенное. Хэ Сюань жмурится — так проще представить свою юность, шум листвы в саду и её смех. Он так и не смог собраться с духом и поцеловать её. У неё глаза были — жжёный сахар, вся она была — мёд и сладость, и ему, ребёнку из бедной семьи, такого стоило едва касаться. Он был осторожен, держал руку нежно-нежно, а она (и вся его жизнь) всё равно рассыпалась мелкими осколками. Так, наверное, ощущался бы их первый поцелуй. Скоро должна была бы быть свадьба, а они бы не выдержали, поцеловались бы в саду, и солнечный свет вместе с лепестками цветущих деревьев едва касался бы разгорячённых щёк. Только вот Ши Цинсюань другой. У него губы — слабый привкус вина, что-то сладкое, но терпкое. Он привыкает к новому быстро, проводит языком по нижней губе, и только тогда Хэ Сюань осознаёт, какие они у него сухие и потрескавшиеся. — Ну как, нравится? Хэ Сюань не чувствует никакого трепета, бабочки не щекочут ему солнечное сплетение, только забродившая за долгие годы ненависть сжигает изнутри. Ему, демону, уже положено всех ненавидеть — он убийца, мстительная тварь, бессердечный хозяин Чёрных вод. Он ничего другого и не умеет. Но когда Ши Цинсюань цепляет пальцами его подбородок, чтобы тот не мог отвести взгляд, он вдруг осознаёт, каково это — быть любимым. И ему это нужно больше, чем он мог себе представить. Чужой блеск в глазах — новая пища, которой ещё сложнее насытиться. — Нет. Ши Цинсюань сначала округляет глаза и поджимает губы, — во всех чертах сквозит недоумение и обида, — а потом несильно толкает Хэ Сюаня в плечо: — Эй! Мин-сюн, врать нехорошо! Хэ Сюань молчит в ответ, и Ши Цинсюань со вздохом начинает гладить его по щеке: — Ну, не обижайся! Я понимаю, ты просто не привык к тому, что со мной можно не скрывать свои эмоции. Я всё понимаю. Хэ Сюань хочет закричать в ответ, огрызнуться, но только вновь закрывает глаза — так острее ощущаются все прикосновения. Так не увидеть лицо. Интересно, сколько бы тепла он получил, если бы всё было хорошо?