goldfinch in the fist

dedicated to the one of the most beautiful souls i've ever met on this earth.

and this one is for fate. i don't have white chardonnay, but i have this. everything you gave to me was a most precious gift.

Джек коснулась пальцами краёв подвески с имперским орлом. Неосознанно, почти неуловимо. Движения её пальцев были нервными, быстрыми. На ногтях облупился чёрный лак. На ней сегодня была простая черная футболка, рядом валялся небрежно брошенный чёрный плащ, слишком холодный для этого времени года. Я смотрел на неё и думал почему же она сегодня надела все черное. Она носит траур? Неужели она похоронила все оставшиеся ей возможности? Почему она больше не верит в них?... Нет, не может быть. Так не должно быть. На низенький столик перед ней поставили чашку чёрного кофе. Совсем крохотную. Эспрессо. Я стоял и наблюдал за ней, снег на моём пальто таял. Она не замечала меня. Всё это время, которое я её знал, она умела окружить себя прозрачной, стеклянной стеной, провести грань между своим миром и внешним, куда она могла впустить очень немногих. Мне однако, это удалось. Разрушение всех защитных барьеров. Одного за другим, одного за другим. Блок, ещё блок. Ещё один. Крушение стен, едкая дымная пыль от разбитых кирпичей, из которых была построена её стена. Гул. Нарастающий гул, звон труб иерихонских, оглушительное падение и не менее оглушительная тишина. Она стояла передо мной, моя девочка. Среди этой едкой дымной завесы, но больше не за стеной. Больше не за тонким стеклянным барьером, который, на самом деле не пробьют никакие пули. И в этот момент не было никого и ничего, что могло бы помешать мне обнять её. Но это было давно. Очень давно. Сейчас она вновь была окружена этой непроницаемой прозрачной стеной, и как бы близко я к ней ни был - я не мог приблизиться ни на шаг. Но сейчас я осторожно делаю несколько шагов и останавливаюсь. Она поднимает голову. В её глазах мелькает что-то тёплое, и тотчас же исчезает. Она выглядит уставшей. - Привет. - говорю я. Мой голос становится на мгновение неуверенным и чужим. - Здравствуй. Ты пришёл. - произносит она тихо, и чуть улыбается. Мгновение мы смотрим друг на друга. Так смотрят люди, которые раньше были очень близкими, а спустя время даже не знают что делать со всем этим. Видят друг друга, испытывают совершенно нелепую неловкость, смеются, закрывают лицо руками, и даже не знают, могут ли обнять друг друга при встрече или задать вопрос. Как будто проснулся в пустой комнате и вспоминаешь недавно приснившийся сон, но в памяти всплывают лишь обрывки. Я знаю, что я хочу ей сказать. Я знаю это. Она ждет. Не начинает разговор. Потом встает со своего места и возвращается с десятком пакетиков коричневого сахара. Резким движением отрывает бумагу, и высыпает несколько из них в чашку. Один надрывает и высыпает содержимое себе в рот. Заметив моё удивление, замечает: - Это коричневый сахар. Менее приторный чем белый, чуть более крупный. Его вполне можно есть. Меня всегда удивляло, как ты это делаешь. А меня всегда удивляла её разносторонность. Удивительная способность быть хамелеоном, но при этом не теряя своего основного оттенка. Стальной стержень внутри, удивительная жесткость, если что-то противоречило её принципам. - Я тебя слушаю, Чарли. Ты пришел чтобы что-то сказать мне, верно? - продолжала она, внезапно взглянув мне прямо в глаза, и её взгляд на мгновение стал металлическим и колючим. Переходи сразу к сути. Пожалуйста. - Я пришел не сказать. А сделать. - отвечаю я и смотрю прямо на неё. - Тогда лучше не надо. - она говорит едва слышно, я еле разбираю её слова. И молчит. Долго молчит. И, наконец продолжает: - Ты знаешь, как я себя сейчас чувствую? Вот представь пожалуйста человека, который дотронулся до горячего чайника и сильно обжёгся. Но чайник всё ещё рядом, и тебе все ещё заваривать из него чай. И на этот раз ты боишься к нему прикоснуться, боишься обжечься, боишься всего. Я очень хочу поверить тебе, я хочу поверить тебе больше всего на свете, нырнуть в омут с головой, но всё, что я могу чувствовать - это притупленную боль от старого ожога из-за этого чайника. - она обхватывает себя руками и прикусывает цепочку у себя на шее. Я жду. Она посмотрела на меня, вздохнула и заговорила снова, с усилием: - И... Я понимаю ещё одну важную вещь. В жизни бывают ситуации, когда неправильные люди оказываются вместе с неправильными людьми. Господи, какое множество фильмов об этом снято. Какое количество книг написано! - восклицает она, её голос становится таким громким, что несколько человек обернулись. Она поняла это и продолжила, на этот раз уже тише: - Или ситуации, когда кому-то так сильно удалось полюбить кого-то, что это остаётся с ним до самой смерти. Несмотря на желание двигаться дальше. Несмотря на то, что все прошло. Прошлое. Виток. Новый виток. Ещё один. Лента разворачивается, всё давно уже идет дальше. Это остается внутри, на дальних антресолях, как помятые крылья, которые изредка достают и чистят серебряной пастой, чтобы не потемнели. И те люди, которые оказываются рядом с подобными людьми - они часто оказываются бесполезной, глупой попыткой заменить этим людях тех, кого они любили. Всего лишь смена декораций. Что-то тёплое, может быть. Но не такое сильное, не такое жгучее, острое, настоящее. Хорошая копия, фальшивка, вместо подлинника. Фальшивка знаменитого "Щегла", Карела Фабрициуса, который погиб в 1654 году от взрыва, произошедшего в его мастерской; поддельная антикварная мебель, где подлинного в ней в лучшем случае - треть ножки стула; похожая книга вместо любимого романа, зачитанного до дыр. Эти люди лгут порой не только тем, с кем они рядом. Они лгут даже себе. Себе, в первую очередь, впрочем. Очень мало у каких людей получается "выбить" этих людей так, что из них вышибает весь дух. Очень мало получается у кого привести их в чувство, заставить их снова жить. И я не думаю, что я способна на это. Я не думаю, что я способна вышибить тебя так, чтобы ты стал снова совершенно живым. Чтобы ты был способен полюбить меня. По-настоящему. А мне нужно, чтобы меня любили, понимаешь?... Я не хочу быть заменой кому-то. Я не хочу быть хорошей копией. Я хочу стать подлинником для кого-то. А для тебя я этим подлинником никогда не стану, ты и сам это знаешь. Мне очень нужно, чтобы меня любили. А ты меня не любишь. И никогда не полюбишь. И в этом случае даже не важно, что чувствую я. Я буду всегда знать что я копия, и знать, что я не то, чего ты хотел бы. Я не буду чувствовать себя уверенно и уютно, зная это. Я всегда буду думать, что я недостаточно хороша для тебя, чтобы ты меня так любил. Я буду искать ответы на незаданные вопросы. Я буду думать о том, что же во мне нет такого, чего было в человеке, которого ты любил. Я буду думать о том, как это исправить, хотя это не будет иметь никакого значения. Копия, пусть и даже самая хорошая - остается копией. Такова её судьба. Внутри у меня будет отвратительно горько, когда я буду знать, что этот человек для тебя был подлинником, а этот человек этого даже не заметил. А если и заметил - то просто отказался от этого. Я буду всегда ощущать несправедливость этого. И самое больное - это будет осознание того, что я не смогу дать дорогому мне человеку то, что ему нужно. Я не могу так. Прости меня. Джек замолкает, и переводит дыхание. Её глаза потускнели. Тёмно-зеленый оттенок её глаз стал ещё темнее. Она не плачет. Она наклоняется и целует меня в лоб. Отступает на шаг, грустно улыбается и чуть заметно кивает, прощаясь. Быстро накидывает на плечи плащ и уходит, растворяясь в вечерних сумерках. Я остаюсь. За окном идет снег.

11-12 january, 2016.