Отставшие

      Ира вошла в холл школы и, не оглядываясь, замерла у нужного кабинета. Каждый день она просыпалась в семь утра и подолгу смотрела на стрелки часов, представляя, как одноклассники собирают сумки и сонно бредут к остановкам. Расписание уроков девушка знала назубок, хотя видела эти стены реже, чем белизну больничных палат.       — О, глядите, кто пришёл. Сама Ирочка решила посетить наш храм знаний, — пропела Лариска, криво усмехнувшись.       — С таким-то плотным графиком, — поддакнула Оля, поправляя волосы.       — Ну да, когда появляется парень, времени на учёбу совсем не остаётся, — согласилась Поля.       — Интересно, и где она его откопала?       — Как где? Конечно, в другом измерении. Местные-то на неё и не посмотрят.       «Забавно, что у самой Лариски парня нет. Бывший бросил её со скандалом и бранью, которую слышала вся улица», — отрешённо подумала Ира, разглядывая мыски своих туфель.       — Я слышала от подружки, что он дарит ей кактусы.       — Бедняжка даже не знает, что нормальным девушкам дарят цветы, — все три хихикнули, прикрывая рты ладонями.       Кирилл, до этого тихо сидевший на подоконнике и слушавший этот поток яда, резко встал. Его кроссовки глухо хлопнули по линолеуму. Он бросил троице на ходу, даже не удостоив их взглядом:       — Кактусы — потому что на цветы у неё аллергия.       Под ошеломлённое молчание «кукушек» он подошёл к Ире и коснулся её губ быстрым, почти защитным поцелуем. Нужно же было как-то спасать свою девочку от местных стерв. Насладиться триумфом не дал резкий звонок, разрезавший тишину коридора.

***

      Ира сидела на жёстком стуле возле регистратуры. На улицу выходить строго запрещено, а гулять где-то нужно — вот и оставался только этот круговорот белых халатов. Мимо то и дело проходили медсёстры с озабоченными лицами и бледные пациенты в байковых халатах. Завидев девушку, многие здоровались и привычно спрашивали о самочувствии. Ещё бы! В больнице не осталось никого, кто бы не знал «вечно больную диковинку». Сердобольные нянечки угощали её карамельками, старики пересказывали сюжеты газет, а малыши принимали за свою. Не оборачиваясь, Ира могла процитировать любой информационный листок на стене или по памяти воспроизвести размашистую подпись главврача.       — Спасибо, намного лучше, чем вчера. А как ваши дела? — эта фраза вылетала на автомате.       Понадобилось много времени, чтобы позже, когда никто не видит, перестать плакать после этой лжи. Сейчас слова лишь больно кололи, но уже не доводили до истерики. В конце концов, это просто звуки. Каждый день люди произносят сотни пустых фраз, даже не задумываясь об их смысле. А ведь бабушка учила никогда не врать. Каждый раз, произнося заученное «лучше», Ира мысленно просила у неё прощения. И тут же оправдывалась: «Они сами виноваты». Что это за вопрос: «Как самочувствие?». Разве по ней не видно? Прошли годы, а стрелка на весах здоровья замерла в красной зоне.       Как же всё осточертело! И персонал, и листки со статистикой прививок, и даже старая, облупленная краска на стенах, кажется, пропитанная чужой болью. С каждым годом становилось всё невыносимее смотреть на лица других пациентов. Рано или поздно они выписывались или уходили навсегда. А Ира оставалась. Она была обречена до смерти бояться даже лёгкого летнего ветерка.       Ой, точно, на дворе конец мая. Какой класс она сейчас закончила? Восьмой? Девятый? Мама что-то твердила про экзамены, значит, уже десятый. Интересно, как она будет их сдавать, если школьная программа в её голове обрывается там же, где начались бесконечные больничные? Какой смысл в домашнем обучении, если в голову ничего не лезет? Впрочем, пофиг. Если вечное «с возрастом пройдёт» так затянулось, то и готовиться не стоит. Кто возьмёт на работу «хрустальную» девушку? Ей и в школе-то не особо рады.       Похоже, Ира явно что-то упустила в своих раздумьях. С каких пор в классной школе все шепчутся за её спиной? С каких пор одноклассники не то что не навещают, а будто стёрли её из памяти? И почему в те редкие дни, когда она всё же доходит до класса, это кажется такой паршивой идеей? Может, это и есть тот самый переходный возраст? О нём Ира теперь знала всё. Пришлось узнать, после того как...       «Где-то я его уже видела», — девушка зацепилась взглядом за парня, вошедшего в холл.       Кирилл тоже заметил её и, будто наткнувшись на невидимую преграду, приостановился.       — Привет, — дежурно улыбнулась Ира, хотя в глазах не было ни искорки.       — Привет, — немного растерянно отозвался он.       — Я вот опять болею.       — А я... я пришёл тебя навестить. Мандарины принёс, — быстро сориентировался парень, лихорадочно соображая: «Кто это вообще такая?».       — У меня аллергия на цитрусовые.       — Значит, не принёс, — Кирилл неловко спрятал шуршащий пакет за спину.       — Ты понятия не имеешь, кто я, да? — Ира улыбнулась ещё шире, и в этой улыбке было слишком много горечи.       — Нет, просто не сразу узнал. Ты так изменилась.       «Она расстроится, если я признаюсь, что пришёл к соседке из сороковой палаты. Вспомнить бы хоть, как зовут эту девчонку», — пронеслось у него в голове.       — А я вот тоже не очень помню, кто ты.       И зачем только врал?       — Я Кирилл.       — Немой?       «Ещё лучше», — подумал он.       — Диджей. Рэпер.       Ира понимающе кивнула.       — Значит, всё-таки немой. Если что, я Ира.       «Ира? А-а, та самая, что постоянно на справках. Всё оказалось логично. Девочка-призрак из школы окрикнула меня в больнице».       А дальше наступила тишина. Что делать? Уйти к соседке, а потом сбежать? Или остаться? Но она его не помнит, и это задевало. А с другой стороны... будь он на её месте, что бы он чувствовал? Сложно представить мир «вечного больного». Наверное, это как одиночество, которое медленно пережёвывает тебя изнутри. Разочарование в близких, которые привыкли к твоей слабости и просто опустили руки. Убеждение, что будущее — это лишь пустой фантик, внутри которого никогда не окажется конфеты.       Нет, вряд ли она чувствует то же самое.       — Чего завис?       — А чего ты вообще здесь? Разве простуду не дома лечат? — неожиданно для себя спросил Кирилл.       А ведь и правда: на первый взгляд она выглядела обычно, только бледность была какой-то неестественной.       — Родители сдали меня на опыты. Им надоело, что я вечно «разваливаюсь», и теперь они платят врачам бешеные деньги, чтобы те совершили чудо.       — И как успехи?       — А не видно? Похоже, им проще меня залечить до состояния овоща, чем вылечить. Простуда никуда не делась.       Что-то в её вымученной улыбке заставило его вздрогнуть. Или дело было в абсолютно равнодушных глазах, в которых не отражался свет ламп?       Он это где-то уже видел...       Повинуясь какому-то внутреннему импульсу, Кирилл перехватил её за запястье и резко потянул рукав кофты вверх. Взору предстал неровный, белесый рубец. Тяжело вздохнув, парень присел рядом на корточки и задрал рукав своего худи. Там была точно такая же полоса, только более старая и грубая.       — Поговорим?       — Мне и психолога хватает, — буркнула Ира, но руку не отняла. Кирилл ухмыльнулся.       — Пузатый дядька, который работает ради галочки в отчёте? О да, этот тебя точно «поймёт» и «поддержит».       — А кто поймёт? Родители? Друзья? Хотя друзья — это тот ещё серпентарий.       — Я не родственник, не психолог и даже не друг. Я тот, кто видит то же самое, что и ты. В детстве я никогда не играл со сверстниками. Они казались мусором, ненужным хламом, который выбросили посреди улицы. С возрастом это только крепло. Человек — это системная ошибка природы, тупая биомасса, которая едва научилась членораздельно мычать и теперь кичится этим. Свобода слова, индивидуальность... Как же тошно это слушать. Пришлось полюбить музыку. Правда, тексты я долго не воспринимал. Эти «отходы» только и умеют, что выть о несчастной любви да о том, как им сложно живётся в тёплых квартирах. Сейчас мне легче, я научился слушать, но не слышать. С этой способностью даже наушники не нужны. Только один минус — голоса по-прежнему вызывают тошноту. Самое смешное, что в обществе меня считают странным. И мусор из нашей «классной» школы почему-то решил, что надо мной можно смеяться. Мне было плевать на их слова, но добивала одна мысль: я ведь слеплен из того же теста. Я ничем не отличаюсь, разве что молчу чаще, чтобы не вонять, как они. Это окончательно вывело меня из колеи, и я решил закончить этот цирк. Перерезал вены. Но эти идиоты и тут всё испортили — спасли. Теперь я хожу к психологу, женщине лет шестидесяти. Она так и норовит вбить мне в голову идеалы времён своей молодости. Деньги же уплачены, надо поставить галочку. Бесит. — Что ж ты тогда со мной разговариваешь? Я ведь тоже «из того же теста», — Ира посмотрела на свой шрам. — Надоели эти рожи, пошла и вскрыла. Спасли! Теперь смотрят как на умалишённую. Осуждают. Как же так, поддалась слабости, решила лишить себя «самого сокровенного» — жизни! Кто вообще вбил им в головы, что мораль — это истина? Почему я должна следовать правилам, которые выдумал какой-то обычный человек сотни лет назад? И психолог этот дурацкий... карточки мне показывает. Сказала бы я ему, что на самом деле вижу в этих кляксах, да вовремя прикусила язык. Тошно.       В тот день Кирилл всё-таки зашёл к соседке. И на следующий день тоже. И даже когда женщину выписали, он продолжал приходить в больницу. Не сразу, но голос Иры перестал казаться ему противным. А среди всех «глупых людишек» она оказалась единственной, с кем можно было молчать.       Похоже, эти двое, выброшенные на обочину социума, наконец нашли свою точку опоры. В их чувствах не было приторной романтики — скорее, суровая, честная близость. Ведь вместе ненавидеть этот мир было гораздо удобнее.