Очень, конечно, даже

Яркое, обычное утро. Часов одиннадцать. Без признаков обрушения неудач на чью-либо голову в этот прелестный своей обыденностью день. Я остался ночевать у старого приятеля Роя, главы семейства Вандервейн - вот только соответствует ли он своим привилегиям.. Лёгкий сухой ветер, кружащий около любого проходимца по природным просторам, был тих и спокоен. Меня обустроили на втором этаже в небольшой, практически всецело скрытой от отечественного окружающего комнате Кристофера, старшего сына Роя от первого брака и родного брата Пенни. Встал я едва только услышал бродящие негромкие шаги человека, старающегося никого не разбудить своим явлением спозаранку. Это она. Светлых волос кучерявая соблазнительница. Пенни. Чёрт бы её! Она и не старалась! Проходя мимо именно опочивальни братца, в которой по какому-то небольшому недоразумению этой ночкой оказался и я - вообще, в доме Вандервейна, Пенни резко ощутимо, и неотвратимо, встрепенулась. Её будто что-то тут же кольнуло, припомнив о наличии за дверью особенного гостя. И она, словно и не снимая на крыльце громкой обуви, вновь затопала мерными, тщательно рассчитанными, но до чего же звонкими… шажками. Даже крепкий сон, овладевший Кристофером, не был в силах удержать от резкого настроения реальности, и двадцати трёхлетний парень, пребывая в своих сновидениях или «пустоте», непроизвольно шевельнулся. А Рут, избранница сынка прославленного современностью музыканта, лежащая напротив лицом к парню на другой половине двухъярусной кровати поодаль, особенно чувственная в такие моменты, произнесла невнятных 4-5 слова, всё также оторванная от реального мира. Пенни прошла. Казалось, закончена нужда. Я побрёл спускаться на первый этаж, заварить кофе и, быть может, по опытной случайности наткнуться на кого-нибудь. Кухня. Оригинальные названия, вырезанные на настенных плитках. Я пробрался до неё, чтобы заварить кофе. Вандервейны не любители, поэтому они всегда обходились дешёвыми закупками кофейных зёрен, хотя турка у них не уступает по качеству моей. Пока я взбадривался, мимо по несколько раз проскальзывала в бешеном темпе Пенни; она к чему-то, предстоящему вот-вот, собиралась, и вот уже близится тот момент, когда она наконец вылетит в такой же проворности в главную дверь. Когда я ещё был в комнате Кристофера, я тогда смекнул, что она вернулась лишь под утро. Я знал эту непоседу, ещё в её девичьи пятнадцать лет развилась крайность её бешенства - покуда она была сама по себе яростно энергичной… Четыре года тому назад из её комнаты, разделённой от «логова» брата хиленькой стенкой, то и дело могли доноситься только несметной мощи звуки: музыка, крики возбуждения (как простые эмоции!) или какие-то резкие, безостановочные потрескивания, издаваемые вследствие нервной истощённости Пенни. Сейчас всё не так заурядно. Но сюрпризы от этой девушки, у кого бы был выбор?, всегда будь готов ожидать. Она... Господи, и ещё раз - о, нет! Она несомненно была этой ночью с кем-то там. С кем-то... неизвестным или, быть и такое может, с Гилбертом? - точно сотканным из пустоты субъектом. Я успел отхватить от неё пару словечков на непонятный ей счёт, когда она, как вышло, поспешно, в поисках чего-то, ринулась на кухню. Пенни будто и не заметила моего присутствия, будто это самый чёрный, самый выделяющийся на ярко белом, разлитом светом фоне кухни силуэт слился с окружением и растворился, хотя до этого её метания туда-сюда передо мной, перед арочным входом на кухню, всё же определённо чувствовали чьё-ту недалёкую фигуру - тем более вполне запоминающееся хлюпанье, доносимое из-за кухни. Она успела спросить меня об искомой вещице, и если я тут же не придам этому никакого значения, она вышвырнет меня вместе с почти не тронутым и едва остывшем напитком на улицу, возможно, в тот самый парк, в коем я с её отцом вчера прогуливался, обдавшийся здешним свежим, пасмурным воздухом. Я и не из ленивых, учёный любезности, рассудительный, но всё же не решался взять себя в руки, что-ли, и предложить этой хамке свою руку помощи, продолжая в ней держать за ручку с мизерным окошком импортной чашечки, керамической и узорчатой; хотя желание, несмотря на выработанные во мне воспитанном условности, отзывчивости безукоризненно были. Я оставил долго держащую тепло посуду и подался вопросам о предмете её поисков. Её манера держаться в общении - скупо, но мужественно-сдержанно. Грациозность - некое фантастическое превращение львицы в газель - я тоже хорошо запомнил... Странно было лишь то, что с той поры, как произошли перемены, она всегда двигалась совершенно одинаково, на одинаковую высоту, чем-то неуловимым напоминая восковое чучело, ничего не делающее, а просто выставленное в витрине. Сегодня же Пенни предстала передо мной в странном виде. Или она случайно лишь то, чем и ранее была? Эта тема требует для её обсуждения осмысления, а я не в состоянии... Впрочем, Пенни есть Пенни. *** Помимо оказанной помощи смутной девице с распрекрасной грудью мне необходимо было так же незаметно, как и Пенни, насколько бы это вышло, скрыться из коттеджа Вандервейновов себе в халугу, а оттуда - влиться в рабочий график, приступив к неотложному обязательству сегодняшнего распорядка дня. Прошло два месяца. Имея в достаточном распоряжении одну женщину, Вивьен, зачастившую ко мне своим покровительством и присутствием в недавнее непродолжительное время, в мои мысли всё явно прикипела третья девица, которая в неприличной действительности могла бы быть у меня; та самая амбициозно привлекательная, бывавшая цинично осмелевшей, своей пошлостью и наготой своих мыслей, желаний, потребностей задорная. В необходимости соблюдения приличий, когда я притуплял свои полномочия как мужчина к женщине, в обществе: особенно влюбившегося в неё, её любовника (чью порочную связь было возможным только скрывать от его жены, от всех членов её семьи и моих в ней подруг) и женщины моего сердца Вивьен - в обществе кругом одних всеядных свидетелей, которым ты предполагаешь в рассуждениях изменить, но которые сразу же сожрут тебя с осуществлением твоих возможностей. Эта глупышка-кайфушница Сильвия, девятнадцатилетняя современница, о которой зашла глобальными положительными массивами речь на телевидении с известной фигурой Роем Вандервейном (безусловно, идёт речь о совокупности молодого поколения, а не отдельно взятой особи-представительницы на рассмотрение индивидуальных её достоинств, отличных от стада, выходцем которого она произошла). Почему же роман с данной конкретно особой не представился бы в чьих-нибудь умах? Очень, конечно, даже. Как-то было бы понятно: правильно или неверно, как бы добродетельнее, чем хуже, было бы, если бы мои отношения с Сильвией предстали на обозрение общественности, все желающие обозреть, как это моя самка, нарушая приличия! Что это такое - были бы явлены, по крайней мере, простота её поведения, верность моих обещаний, короче - наши ценности, но не какие-то пошлые, а довольно приятные, точно подразумеваемые моими постоянными обещаниями. Перед этим разве шла речь о чём-нибудь ином? Я задумал. Если бы была возможность, я бы готов был постоянно подавлять в себе стыд, трусость, боязнь разоблачения моих мальчишеских настроений, не скатываясь в категорию ребячества. И я мало-помалу всё отчаянней сводил концы с концами. Разве кто-нибудь из них в состоянии был бы выдержать давление такой брутальной самокритичности? Да, секс, конечно, не был для меня главным. Эти идиотские расчёты Роя насчёт безумств в таком его стариковском возрасте в постели хоть на мгновение меня коим образом взбудоражили и обнадёжили, но всё же восприятие полового акта для меня осталось таким же, как и до его упоминания: среднестатистическим, как для восприятия самого что ни на есть мужчины среднего возраста - тридцатипятилетнего меня. В начале наших отношений с Сильвией, после её некоторого расставания с моим другом, мы чувствовали друг к другу ничего иного, кроме дружеских отношений, безусловно подбадриваемых далеко не дружескими, а иногда и нелепыми стычками. Эта девушка была, как и до моего возникновения у неё, чуточку бесновата: в тот момент, когда в мою квартиру, ставшую для Сильвии таким же пристанищем (или пристанищем наших похоти и разврата, как представлялись обычно вполне подходящие под стандарт вычерных, убогих комнатушек квартиры молодёжного, или хотя бы с участием одного из юнцов, в сущности существовавшей у нас с ней, сношения). *** - Откуда вы этого набрались! - Вскрикнул Вандервейн собственной персоной, речь которого обрела отличительность женатого, но остающегося благоразумным в приличных пределах мужчины. - Кара парадокса!... Вот уже когда перед вами девственница, разинувшая голые ноги и смертно ожидающая участи, вы внезапно загорелись желанием использованной и трахнутой по бульварам девчонки... Смею заметить, сейчас прехорошенько одетой и не подающей какой бы там надежды! - Ну и денёк выдался... - Смог изъять из глубин себя я. - Впрочем, - продолжал Рой, - как изволите. Хотите - так заберите же наконец эту проститутку, и оставьте меня в покое! Оба! - Уже с приглушённым пылом и невзрачным выразительностью тоном отметил мой старый верный товарищ... Подруга которого стала внезапно, к моему в изначальном характере отвращению, а позже даже к непреодолимому вожделению, меня интересовать. Как бы ни было это, чего я с более чем вероятной возможностью представлял, губительно для взаимоотношений с тем, кому подвернулся случай (хотя я его сам нашёл и обрёл) насолить и я эту оказию в сущности своей не без удара в свою прихотливую голову исполнил. Я знал, что сэр Рой Вандервейн не способен ни на что губительно серьёзное в отношении нас, изменников - меня вместе с Сильвией, но некое самообладательное, предохраняющее чувство самосохранения велело некоторым, хоть даже самым плачевным и безрезультативным, образом подготовить нас, чуточку предостеречь. В его кабинет прильнула и Сильвия, предостаточно тихонько прикрыв от себя дверь. Её присутствие казалось мне также необходимым. Как-то приняв показную невозмутимость, я чуть подался к подруге, принимая её в объятия - как нечто требующее внимания и бережного владения - как нечто, что, при некоторой жалости, теперь обретало ненужность. - Стой! - Вскрикнул мой старый верный товарищ, разом почуяв неладное, и страх вдруг исказил его лицо. - Она же распутна, как паучиха! Или как чёртова инквизиторша. Или... как... - Он задохнулся на имени, том самом, что чаще всего употребляется для обозначения шлюх. Он силился и определённо не мог что-то выговорить... Злободневное ругательство, выговорить которое он весь из себя тщетно пытался, он явно крутил у себя в голове до сегодняшнего моего признания, стычки, когда ещё крутил-вертел с этой самой девкой и развивал связь, в особенности беспринципную половую. Я могу определённо сказать, что те его приключения и обстоятельства с Сильвией должны, скорее всего, растянуться и на меня с ней, обречь на такой же исход, но это явно зависит от нас с ней; даже больше от неё самой, от поведения которой я буду вынужден принять самое рассудительное выдвижение, дабы не закончить с ней, как закончил Рой. О чём Рой, как уже видимо предрешено, не имел случая позаботиться: Вандервейн просто затаил внебрачный "контракт", которому не взял на себя ответственность, бесстрашно и с ощутимым величием (гордо поднятой головой) лишь принимая, в случае если, назревшие обстоятельства в отношении с любовницей (такому человеку, как он, не страшна даже сила влюблённости в некоторую персону) без его влияния на то. И только тот, кто сам является для гарантией предотвращения рокового исхода, тот, у кого есть влияние и в случае ошибки. - Успокоимся же. Я ни в коем случае не хочу больше никак её оскорблять, - не принадлежащим ему, негосподским тоном причитал Рой. - Нет, как это ни смешно, она моя милая подруга, притом отличная, более того: она, как бы это поточнее сказать... В общем, дороже мне, чем какая-либо другая потаскуха. Я знаком с ней достаточно. И... - Он прочистил горло. - Вообразите-ка. Каким образом я увлёкся ею?! Как заговорил с ней в первой, а потом как только побежал к ней навстречу?... Не, это определённо непостижимо. Или... Или вот ещё: как я, избрав своею подружкою эту... как она предо мною, в то время как мы с ней расставлены - в... вечно наиболее уязвимой и очень желанной позиции? Сознайтесь, джентльмены... Это непостижимо! Сила, с какою... - Рой... - Неожиданно смело, но едва задев его речь, прервал я. - Свидимся в понедельник.. Незаконченная речь друга сделала его преодиноким малым, отчаявшимся господином, отвергнутым.. Мы с Сильвией осторожно покинули его мини-дирекцию с тех самых пор, как я прижал с обратной стороны дверь, а Сильвия, как бы забывшая что-то сделать напоследок или сказать, приложила к её закрытию ненужные усилия, видно по выражению лица немного нервно насторожившись и внимая прислушиваясь к тем или иным звуковым сопровождениям из кабинета Вандервейна; спустя пару мгновений вновь зазвучала ранее прослушиваемая им пластинка, её звучание остыло с тех пор, как мужчины повысили градус и тон. С Сильвией мне было бы намного беспокойней: она из тех девиц, что постоянно натыкаются на обстоятельства, к каким привели их же уловки. Опыт... Он мне на какой крайний случай?! Нет времени терпеть, изживать мгновения - у меня так точно! Мне стало стыдно.. Это не какая-то потусторонняя граница жизни, это всё-таки творимое настоящее. Какое оно выходит жалким по моим на него намерениям.. Я едва успел за ней, впопыхах бегущей прочь от закрытых дверей бывшей любви. Невозможно было не признать её любви к нему, она к нему ещё долго не угаснет, даже если признать, что с сегодняшнего дня его двери прочно затворены. Долой чувственность и страдания; рабочее сотрудничество между мной и Вандервейном ничем не было задето. *** Когда Сильвия вставляла ключ в замочную скважину, я не стал притворяться, что ровно ничего не случилось. Мы долго сидели молча в саду. О чём, зададитесь вы, думали мы во время секса, объясняющегося порывами и непреодолимыми желаниями? Мы желали, а позже, по состоянию, чувствовали и наслаждались. Всё. Сильвия долго не вставала и не трогалась с места. Было так тихо, что я отчётливо слышал замирающие шорохи там, где в саду мялся на ветру редкий вяз. Сильвия водила пальцами по ромашкам. «Так мы и заснём», - сказала она и, молча прислушиваясь к чему бы то ни было, не пуская меня, легла ко мне на живот. Я ворочался, потея, грудь вздымалась от частых вздохов. Лишь только я пытался легонько коснуться её груди, она взбрыкивала ногой. Мне было до крайности трудно, мне не с кем было поделиться всеми теми взволнованными словами, возникшими в течение всего этого длительного, непрекращающегося дня, не к кому на помощь, с кем было бы хотя бы чуточку полегче! Она стала в этот день самым необъяснимым, невероятно лёгким (в случае также с ей прекрасным утончённым телосложением, непривычным глазу, таким необыкновенно тонким, нечеловеческим). Вдруг я почувствовал, что Сильвия улыбается, ласкает меня, меня, лежащего у её ног. - Это я тебя помиловала. - Шепнула она мне на ухо. - С той самой встречи, как мне не удалось тебя отвергнуть. - Ты сделала мне одолжение? - А ты милый.. - Прижалась ко мне ещё теснее она. - Я был приятен тебе с первой встречи. - Ядовито, но с той же поразительной нежностью буркнул я, поддавшись влиянию и прекрасной, на мой взгляд, женской ахинее. - Ну, нет.. Был приятен, особенно приятен... ты только со второй встречи.. - Отважилась произнести в данной компетенции важным тоном эта девчушка столь жгучую интимную подробность завязавшейся нашей с ней жизни. - Тогда ты в самом деле был чертовски хорошо! - Почему же ты отдалась мне не при первой встрече? - Захватил, впитал в себя её целомудрие я, подхватив её к себе без возможности свободно дышать, ненасильственными муками, а вожделенными. - Вот уж! - Бессильно отпрянула вдруг, неожиданно и для самой себя, Сильвия. - Стало быть "при первой вдруг возможности"! Даже, знаете, не такая я уж прошмандовка с пятой авеню, если показательно отказала... - Последнее она довела с особенностью утончённой интонацией, выразительной и как бы подчёркивающей надобность слов. - А не обнародовала твой член по самые яйца при первом же столкновении взглядов. Надо же! Вот уж не думала..