Formidable

Плавные движения правой руки, тихий взмах смычка, вибрации струн под ним. Аккуратный перебор пальцев левой руки, словно виолончелист не прилагает никаких усилий, чтобы перейти из позиции в позицию или заставить кисть дрожать, будто она первоклассная балерина. Переливы, доносящиеся из недр инструмента, раздувающие пыль в деках, похожи на атласные ленты. Они вьются, переплетаются. Высокие ноты напоминают кружево, кропотливое, белоснежное. Виолончель звучит, как старая книга в фигурном переплете с плотно пропечатанными чернилами и тугой темной обложкой. Достоевский солист. У него сияют руки и глаза, которые больше похожи на затухающие фонари. Тогда виолончель фонарщик, трудящийся без отдыха на благо своему хозяину. И струны, и смычок его верные души, словно он некий старорусский помещик. А у Николая тоже струны, тоже смычок. Пальцы у него беглые, резво скачущие по грифу. Им лишь бы двигаться, в движении их счастье и жизнь. Кантилену они не признают, уж больно она сложная. Медленная, тягучая, подобна требовательной женщине, которую ты очень любишь; требует к себе особого внимания и подхода. Ее тяжело и слушать, и играть. То ли дело аллегро, тарантеллы, можно дать рукам волю, простор. А все же нужно быть аккуратным: у скрипки тонкая, хрупкая, хоть и твёрдая, шейка. Постараться еще надо, чтобы не сломать, не задушить ненароком. — Гоголь, ты на руку мою смотришь вообще? У дирижера голос властный, но мягкий. Не хочется огорчать его тем, что Коля уже давно играет все на автомате, смотря только на руки солиста, восседающего на ободранном стуле на аванс-сцене. Правда, иногда он чересчур в свои мысли уплывает и напрочь забывает о том, что он вообще-то немаловажная ступень музыкальной лестницы. Впрочем, как и каждый оркестрант из людского полукруга, огибающего высокую дирижерскую фигуру. Яновский улыбается, отвечает: — Извините. Соседка по пульту шепчет ему на ухо: — Мог бы и не так откровенно на него пялиться. Гоголь «случайно» пихает ее смычком. Пальцы Достоевского делают несколько скорых шагов на месте — трель. Гладят гриф, скользят по тонкому льду струн, умудряясь не оставлять за собой пыли и следов, лишь гулкий отзвук. Оторваться не возможно. В перерыве концертмейстерша партии, сидящая прямо перед Николаем, поворачивается к нему и говорит: — Коленька, что-то ты косячишь много, беспокоит меня это. Может тебе ноты поменять, а? Ноты у Гоголя действительно не в лучшем состоянии: помятые, со стершимися чернилами и грязными смазанными набросками (ну а чем еще заниматься, когда приходишь совершенно случайно за час до репетиции? Уж точно не сидеть сложа руки). — Да разберусь я этим, разберусь, только, если еще хоть раз назовешь меня Коленькой, я лично Левушку попрошу, чтобы он тебе свой карандашик в задницу засунул, — Яновский ухмыляется, косится на самого Левушку, их дирижера. Его вообще-то на официальном принято называть Лев Николаевич, но среди молодых музыкантов глупая кличка приелась уже давным-давно. Небольшой огрызок карандаша лежит прямо на железном пульте и применяется лишь тогда, когда требуется сделать пометку в тяжелой стопке нот, и когда приличия ради дирижер машет не только руками. Концертмейстерша кривится, но не возражает. Светловолосый скрипач поглядывает на одинокую тень, сидящую около большого футляра. Гоголю он напоминает ни что иное, как гроб. Вдруг Федор оборачивается на него и улыбается. Тихо, в своей Достоевской манере. Репетирующий неподалеку кларнетист тут очень кстати, его неспешный «Обливион» Пьяцоллы даже слишком подходит под улыбку виолончелиста. Коля показывает зубы в ответ. *** Музыкальную школу они закончили уже как два года, но на оркестр продолжают ходить. И не одни они. Многие после окончания злополучных семи лет не бросают инструмент в дальний ящик. На оркестре уютно, тепло. Ощущается роднее, чем собственный дом. У всех разные цели. Кто-то ходит, чтобы потусоваться со знакомыми, кто-то, потому что родители заставили, а кто-то просто поиграть для души (все-таки программа у них хорошая, из года в год меняется, не теряя своих красок). Но не Достоевский. Понятия души, любви для него слишком емкие, чтобы играть лишь ради них. Они и не знакомы даже, хотя пересекались не раз и на сольфеджио, и на оркестре. Единственный раз, когда они заговорили, случился, когда Гоголь ну слишком громко перешептывался с соседкой по парте на теоретических дисциплинах, вот Достоевский и повернулся к ним да шикнул. Яновский, ясное дело, извинился, а потом почему-то стал чуть внимательнее приглядываться к одногруппнику виолончелисту, подмечать детали, вроде темных глаз, в которых будто распростерлась безоблачная ночь, и выпирающих ключиц, виднеющихся за воротом тонкого свитера. Коля помнит один случай, когда почувствовал на себе его взгляд. На концертах отдела они тогда выступали регулярно, но в седьмом классе Гоголь впервые заметил, как Фёдор смотрит на него, на его руки, как слушает и погружается в музыку, как если бы играл он сам. В тот момент Достоевский, похоже, окончательно захватил его мысли. Учитывая то, что Николай делал то же самое. Соседка по пульту безнадёжно права: он действительно пялится в открытую каждую чертову репетицию, а главное никак не может справиться с мыслью о том, что знакомство с Достоевским может как-то скрасить его жизнь. На самом деле, у Гоголя часто уходит пол из-под ног, кружится голова и случаются острые пульсирующие боли в груди, прямо рядом с сердцем (а может и в нем). А еще у него полная каша в голове и отвратительная пустота в душе. Но пока он смотрит на мальчика виолончелиста, дышать становится легче, и этому нет, пожалуй, никакого разумного объяснения. *** До репетиции еще примерно минут сорок, а заняться нечем абсолютно. Вот Гоголь, сидя на подоконнике и болтая ногами, снова разрисовывает свои несчастные ноты. У маленьких стертых точек появляются подобия ушей и глаз, криво и косо, зато забавно. Николаю этого в жизни и не хватает, а то вокруг все серое и дурацкое, даже думать об этом не хочется. Думать вообще ни о чем не хочется, пока он не слышит тихие намеки на музыку. Виолончель. Осторожная настройка, музыкант щупает, вслепую находит нужные звуки. Наконец заканчивает и начинает вести мелодию. Самый обычный «Лебедь» Сен-Санса, знакомый всем и каждому, но звучит совсем не так, как его люди слышат в своем привычном понимании. Виолончелист играет по-взрослому, выводя каждый закоулок музыкальной улочки. Почти не напрягаясь, рассекая морозный от сквозняка воздух, мотивы движутся то вверх, то вниз. Иногда владелец инструмента спотыкается, но тут же с волнением находит нужную ноту и продолжает вести звук. Ну и кто же такой Яновский, чтобы не проверить свои подозрения по поводу персоны загадочного виолончелиста из соседнего класса? Аккуратными шажками он подбирается к классу, словно сыщик, выходящий на чужой след. Приоткрывает дверь, одним глазом всматривается. Тень, устало откинувшая голову на затылок, качается на стуле в такт своей игре. Выводит все новые звуки, заполняя музыкой все помещение, будто желает раствориться в ней. Достоевский светится, и это, пожалуй, самое потрясающее, что Гоголь видел в своей жизни. Он кантилену не признает, но у Достоевского слушал бы и слушал. Взмах смычка — конец игры. Последний звук отскакивает от каждой стены бумерангом, оставляя после себя лишь протяжный звон. Федор оборачивается назад, плавно, словно пытается не прервать послевкусие музыки. У Коли падает куда-то в пол вся кровеносная система. Виолончелист немного выжидает, а затем его голос, шелестящий, как осенние листья на ветру, разрезает спертую тишину: — Ну? — Баранки гну, — отвечает ему Гоголь. Достоевский улыбается, одним взглядом приглашает пройти в класс. А пока Николай с опаской проходит внутрь, откладывает инструмент и полностью разворачивается на стуле, кладя острый подбородок на руки. — Это значит, что тебе понравилось? — кажется, где-то про себя Федор уже покатывается со смеху. Яновский мнется и говорит: — Возможно. — Как мило, — Достоевский ухмыляется. — А если честно? Гоголь вскидывает наверх правую бровь. Собеседник похоже в отличном расположении духа и намерен разговорить его. — Хорошо, мне очень понравилось. А ведь ты подбирал. Подбирал, да? Темноволосый парень хмыкает: — Это было легко, даже третьеклассник при желании подберет. Ты тоже абсолютник и прекрасно понимаешь это. Неужто Достоевский точно также наблюдал за ним, подмечая все детали, или это просто преподавательница по сольфеджио любила распространяться по поводу способностей своих учеников? Загадка, разгадать которую Коле явно не под силу.  — И что? Разве это имеет значение, когда ты играешь вот так? — он, легко вздыхая, опускается на свободный обшарпанный стул. — Так это как? «Вопросом на вопрос вообще-то некрасиво отвечать, Фёдор Михайлович», — проносится где-то в голове Гоголя, но он впадает в ступор, а потом, неожиданно для самого себя, выдает: — Дивовижно. Достоевский удивлённо хлопает длинными ресницами. — Что? На Николая внезапно снизоходит осознание собственной речи и он извиняющеся отвечает: — Потрясающе. — Ого. Но «дывовыжно» тоже неплохо звучит, кстати. — Не насмехайся. Федор хихикает: — Даже не думаю. Взгляд Яновского какое-то время концентрируется на том, как виолончелист ерошит себе волосы и мотает головой. И выглядит это мило, наверное, но скорее просто смешно. Пожалуй, Гоголю это нравится. И даже очень. — Ты кстати много косячишь в последнее время на оркестре, особенно на Чайковском, — бросает Достоевский как бы между делом. — «Косячишь, косячишь». Заладили! Лучше бы ты меньше ушами назад хлопал и за своей партией следил! Тоже мне, солист. До начала репетиции остается еще пятнадцать минут. Скрипач встает и уходит с видом дуэлянта, бросающего свою перчатку противнику. — У тебя кстати вибрато в начале кривое очень, — напоследок передразнивает он перед тем, как захлопнуть за собой дверь. Фёдор улыбается ему вслед. *** — Первые, хорошо ведете. Но не сбивайтесь с темпа, умоляю, на руку мою смотрите. Гоголь цепляет руки дирижера взглядом, а потом снова переключается на Достоевского. Все-таки красиво он играет. Вот бы послушать его партию просто, без оркестра, как тогда в тишине, как он недавно играл в пустом классе. Эта мысль звучит просто невероятно, но Николаю нельзя отвлекаться. Раз даже солист заметил, как первая скрипка со второго пульта косячит, то нужно исправлять. Вот он и старается, выводит каждую ноту, почти отрывая от сердца, стараясь вложить в нее всю свою душу и самый чистый на свете звук. Достоевский неэмоционален, но при игре по всему его телу отражается весь небольшой спектр чувств. Пробегает переливами, волнами по его бледной коже, разливается озерами в радужках глаз, оставляет в зрачках несколько мерцающих точек. Яновский вздыхает глубоко и долго. Это действие оказывается фатальным, потому что уже через несколько секунд его сердце на полном серьезе грозится пробить грудную клетку, оставив от нее одни щепки. Покалывающее чувство в желудке усиливается, но Николай даже не думает паниковать; до перерыва еще несколько строк нужно сыграть, а там он уже проглотит таблетку и ощутит спасительную легкость во всем организме. И вправду: в перерыве спазмы уходят, как раз после того, как удается рваными движениями распотрошить блистер. Скрипач даже вздрагивает, когда чья-то рука легко хлопает его по плечу, тем самым привлекая к себе внимание. — Ты там умираешь? — Достоевский плохо скрывает волнение, хотя и старается звучать недрогнувши, стойко. Гоголь разворачивается и улыбается ему: — Почти, но, заметь, я выжил и готов к новым подвигам! — Приятно слышать, тогда скажи мне, Николай, — тот даже не успевает удивиться тому, что Федор знает его имя, а он оживляется и наклоняет голову набок. — Мое вибрато в начале стало лучше? Яновский приподнимает бровь вверх, делая самое удивлённое лицо на свете: — Що? — То. Ты же мне сам сказал. Только, я услышал, что у тебя руки сегодня не так сильно заплетаются, и свое тогда исправить попробовал. — А-а, — протягивает Гоголь, тщетно стараясь не вспоминать, что ляпнул это просто, дабы позлить Достоевского, а ведь он вообще-то играет все безупречно чисто и точно. — Конечно, у тебя все отлично! Ты еще сомневаешься? Виолончелист заправляет прядь темных волос за ухо. — Может быть, — он тут же осекается и говорит. — А приходи в следующий раз снова в класс. Коля хмурится: — Зачем? — Я поиграю тебе. Тебе же нравится, как я играю, правда? Не отнекивайся даже, у тебя на лице написано. Мечта провалиться сквозь землю и не вылезать оттуда пару сотен лет становится очень актуальной. — Хорошо. *** — Ну и как? — Мне очень нравится. Гоголю очень слабо верится, что Федор сейчас действительно сыграл для него свою виолончельную партию, вот так в тишине, совсем без оркестра и других посторонних звуков. Ощущается, как очередной плод своего собственного воображения, но это чистейшая правда, потому что Достоевский сидит прямо перед ним, отряхивая руки от канифоли, а из громоздкого (хотя виолончели больше подходит «изящная» или «элегантная») инструмента доносится тихое эхо былой музыки. Тонкие губы виолончелиста расплываются в улыбке: — Отлично, — он немного прикрывает глаза, словно пытается отложить у себя эту мысль куда-нибудь в важный головной отдел. Из окна немного сквозит, и дождь стучит по стеклу, притворяясь несчастным одиноким странником, ищущим кров. Музыканты на него не обращают никакого внимания, осадки им не помеха. Тем более, ритмический рисунок печального отстукивания по окнам хорошо ложится на игру, неспешные разговоры и холодную тишину, которую не согревают даже слабые батареи по углам кабинета. Достоевский все же нарушает ее, — Как думаешь какого она цвета? — Музыка? — переспрашивает Яновский. — Да, она самая. Николай узнает невидимую акварель на руках оркестранта. Он запачкал ей струны, придав мелодии окраску, характер, мягко, осторожно вдохнул в нее жизнь. — Думаю тёмного. Зеленого, болотного или синего, как зимняя ночь. С оттенками нежного, как пластыри у тебя на пальцах. Кстати, что случилось? Федор усмехается: — Кажется я совсем стер себя, почти в кровь, но в этом нет ничего страшного, рано или поздно затянется. Мне нравятся твои ассоциации, Николай. Или тебя можно звать Колей, м? Гоголь смущается. Покраснел бы, наверное, если умел. — Ты можешь звать меня, как тебя вздумается. — Ого, вот это новость! — Достоевский щурится, становится похожим на одомашненного лиса. — Это ужасно интересно, я хочу узнать тебя ближе, что ты на это скажешь? Яновский даже не смеет возражать: — Мы можем провести здесь время и в следущий раз перед репетицией. — Пре-вос-ход-но, — Федор проговаривает это по слогам, и скрипачу кажется, что он нисколько не врет. *** Посиделки перед оркестром входят в традицию, привычку. Федор играет для Гоголя все подряд. От оркестровых партий, до произведений, которые он учит сам, без помощи преподавателей. Потом они говорят обо всем на свете: о цветных нотах, о книжных ярмарках, на которых продаются тяжелые сборники их любимых композиторов, о Левушке, остальных учителях, оркестрантах, о приближении зимы. Зима, кстати, за их еженедельными встречами пролетает совсем незаметно. Соседка по пульту спрашивает однажды: — Что случилось? Николай смотрит на нее удивленно: — Что ты имеешь в виду? Девушка закатывает глаза. — Сам подумай, ты меньше косячишь, не бесишь Льва, а все равно таращишься на Достоевского. Что он тебе такое сказал, что тебя, как током ударило? Яновский сначала качает головой, мутно улыбаясь, а затем смеется: — Я не знаю! Я правда не знаю! «Наверное он просто волшебник, а виолончель — его волшебная палочка!» — думает он, но не говорит; не хочет загонять соседку в еще больший ступор. А на следующей неделе происходит что-то, от чего его самого сковывает, как будто он вступил в засыхающий цемент на дороге. Достоевский вежливо, без напора просит его: — Поиграешь мне? Гоголь не находит другого выхода, как ответить удивленно-скомканно: — Я не вмію, — и это звучит настолько глупо, что даже на оправдание не тянет. Зато в этот день он впервые слышит смех Федора. Он похож на переливы виолончели и перебор тонких струн арфы. — Милый мой Николай, — начинает он сквозь короткие смешки. — Это было, конечно, уморительно, но ты мог бы просто сказать, что стесняешься, я бы не стал уговаривать. Хотя чего тут стесняться, ты же отлично ведёшь. Концерты отдела сыграли с Яновским довольно злую шутку. Ему остаётся лишь удивляться, как Достоевский подметил каждый подобный фактор за эти несколько лет. Наконец он собирается с мыслями и говорит: — Ладно, я не против! Дрожащими руками Яновский достает из футляра хрупкий инструмент. Скрипка пахнет музыкой, канифолью и солнечной россыпью. Она изящная, прекрасная и умеет выводить невиданные кружева под чужими пальцами, с чем Коля в общем-то неплохо справляется, как показала давняя практика. Но он волнуется, просто ужасно волнуется, может потому что боится быть слишком простым рядом с Достоевским. От этого его организм впаривает ему легкое головокружение, а все же дает встать на ноги, нацепить мостик на инструмент и положить его себе на плечо. Скрипка поет. Она одинокая птица без гнезда и пристанища, заливается как может. А Гоголь ей вторит. У них с ней особая связь, душевный резонанс. Пальцы скрипача работают кропотливо, будто бы рисуют узоры по фарфору. Боятся разбить, сломать. Музыка льётся во все концы, и кажется сам мир подхватил ее, пронес по ветру, растрепал ее кудрявую макушку. Она похожа на августовский рассвет, а Николай на встающее солнце. В конце кисть легко поднимается, убирая смычок с пыльных тонких струн, давая пространству разобрать все отзвуки по частям. Тишину нарушает только спокойный вздох Достоевского: — Я восхищаюсь тобой. Яновский ошарашенно оборачивается на него: — Правда? — Ты играешь… Как ты там говорил? А, «дывовыжно». Подожди, ты в порядке вообще? Земля уходит из-под ног в самый неподходящий момент, скрипач практически падает, пока чьи-то руки не подхватывают его за поясницу. — Опять умирать вздумал? — волнительно молвит Федор на одном дыхании. Гоголь мотает головой и бубнит: — Благодаря тебе, похоже нет. И это потрясающе. Морозные зимние потоки воздуха раскидывают по кабинету снежные хлопья с улицы, бьют Коле в голову, всеми силами намекая на то, что он влюблен. *** Гоголь бежит. Он чертовски опаздывает на встречу с Достоевским перед репетицией, а еще у него в голове слишком много мыслей, и представить страшно, как он будет все это раскладывать перед Федором по полочкам. Весна в самом разгаре: легким ветром задевает щеки, распускает жидкие пряди волос, потроша цветущую сирень. Она сейчас прямо, как в романсе Рахманинова, но у Николая на уме одни только Чайковский, виолончель и Достоевский. Слоги из его фамилии даже раскладываются на ноты его партии, и это, пожалуй, просто потрясающе. Мысли у Коли крылатые, и образуют они подобия крыльев, и он летит. Полетность у него в крови, заложена в беглых скрипичных пальцах. И хоть в горле пересыхает, а в груди учащается болезненная пульсация, он летит, рассекая воздух пронизанный весной. Скрипичный футляр сзади неприятно бьется о спину, но Гоголю совсем не до него. Подбегая к зданию музыкальной школы, Яновский уже слышит, как льются, сплетаются атласные ленты, слетающие со струн виолончели. В несколько скорых прыжков он поднимается по лестнице и с разбегу влетает в кабинет. Федор удивленно оборачивается на него: — Что-то ты припозднился. Ты в порядке? Виолончелист встает и подходит к нему быстрыми тихими шагами. Боль в грудине постепенно уходит, словно подталкивая Николая к чему-то очень важному. — Послушай, — еле слышно говорит он. — Даже тишина впитала в себя твою музыку. Достоевский улыбается: — Она не моя. — Что ты несёшь, а? Чья же она еще? Она выходит из-под твоих рук, и это ты делаешь ее такой! — Какой? Скрипач мнется, как в их первый разговор и отвечает: — На тебя похожей. Федор ухмыляется и подходит чуть ближе. — Ну и как мне это расценить, милый мой Николай? — Нравишься ты мне, — шепчет Гоголь на одном дыхании. Внутри все сводит, и мысли тоже сводятся лишь к тому, как бы не хлопнуться в обморок прямо сейчас. — Ого. Звучит «дывовыжно». Ты мне тоже, кстати. Николай ошеломленно пялится на него: — Чего? — Того. Яновский подходит к темноволосому мальчику вплотную и берет его лицо в свои широкие ладони. Достоевский жмурится, хватая того за холодные запястья. Потрескавшиеся губы, будто не ведавшие никогда о существовании гигиенической помады, осторожно ложатся на чужие. Боль почему-то уходит изо всех уголков тела, покидает сердце и голову. В носу становится жарко от нехватки воздуха и запаха канифоли, и это, несомненно, восхитительно. Скрипачу хочется выть оперным певцом от того, что с Достоевским все оказалось настолько просто. Успев оторваться и перевести дыхание, они смотрят друг другу в глаза, подмечая, что света в них стало определённо больше. Федор вдруг спрашивает: — Так какой я делаю музыку по твоему? Гоголь мотает головой и улыбается: — Потрясающей. Весенний ветер распахивает окна навтречу солнцу, ероша музыкантам и без того спутанные волосы. — До оркестра время еще есть, может сыграем что-нибудь? — Как твоей душе угодно!