Хищник пережил тяжёлый стресс

- Где ты? - рявкнул Россия в трубку, едва прекратились гудки. - Не знаю, - голос у Польши был самый несчастный, но вместе с тем удивительно неодобрительный, словно спрашивать вообще не стоило. Иван, обычно к таким проявлениям чувств крайне чуткий, в тот момент пассивную агрессию проигнорировал начисто. - Каким образом? Ты только что был в моей ванной! Феликс подумал, помолчал, затем зачем-то уточнил: - Ты выломал дверь? - Ты не отвечал, когда я стучал! - Россия попытался развести руками, но он держал мобильник, поэтому развести вышло лишь одной рукой, да и то - непонятно, чего ради, раз уж Лукашевича рядом не наблюдалось и оценить приложенные усилия он не мог. Хотя... наверняка понял по интонации - скрипнул зубами и жалобно буркнул: - Мог бы и подождать. - Ты нарочно ушёл? - высказал очередную догадку Брагинский. - Нарочно, не нарочно... - настала очередь Польши пожимать плечами, мол, так уж вышло, не обессудь. Возможно, ответ он не знал и сам. - Меня как дёрнуло что-то, - признал он неохотно. - Как будто что-то меня испугало, - оба помолчали, оценивая вероятность того, что "чем-то" стал слишком громкий и неожиданный стук в дверь. Вероятность оказалась велика. - Так где ты? - вернулся к основному вопросу Россия, нетерпеливо барабаня пальцами свободной ладони по корпусу стиральной машинки. В ванной комнате было тепло, ярко озаряла всё своим светом лампочка, жизнерадостно свисая с потолка, а на крючке всё ещё покачивалось полотенце, о которое недавно вытирали руки. - Я не знаю, - раздражённо повторил Феликс, выделяя интонацией каждое слово. - Я в поле, - уточнил он через мгновение, видимо, соизволив оглядеться вокруг. - В грязи, - вероятно, взгляд в этот момент скользнул ниже. - Босиком, - страдальчески уточнил Лукашевич и тут же дополнил картину бедствия, - в халате. - Можешь вернуться? - осторожно спросил Иван. В ответ послышалось наполненное смыслом молчание: по ту сторону трубки явно подыскивали ответ на риторический вопрос "но хочу ли я?", взвешивали вероятности и тщательно размышляли над тем, что с этого можно поиметь. Когда Польша всё же заговорил, в его голосе звенела сталь - или это просто были раскаты грома от разлёгшихся над его головой туч, нёсших в пушистом брюхе майскую грозу. - Каким образом в моей постели оказался медведь? - Бывает, - выпалил Брагинский, принявшись расхаживать по ванной туда-сюда. Ванная была узкая, короткая и быстро кончилась, а развернуться в противоположную сторону до сих пор не очень-то получалось. С раздражением впихнув в себя развалившиеся по обе стороны бурые бока, Россия прошептал в трубку, будто бы по секрету: - Я с тобой зверею. Вряд ли он сам определился с тем, что это должно было быть: неловкий подкат или угроза из разряда "последняя соломинка ломает спину верблюда". Зато Феликс для себя всё понял на отлично. Он глубоко вздохнул и с самой осуждающей интонацией пробормотал: - Тут идёт дождь. Мне кажется, сейчас начнётся ливень. - Возвращайся! - у Ивана готов был ответ на всё, но Лукашевич, в свою очередь, явно не готов был его услышать. Он, как ни в чём не бывало, продолжил возмущаться, сиречь заниматься тем, что у него испокон веков получалось лучше всего: жаловаться на проблему и не решать её. (В этом, он, кстати, был не одинок - братья-славяне (и некоторые сёстры) пылко демонстрировали свою солидарность.) - У меня нет зонта. Я стою в непонятной местности, в загадочной стране, в грязи, в одном халате - и даже без тапочек. Вот что делаешь со мной ты! - пригвоздил он виноватого собеседника к месту последним восклицанием. Тому оставалось лишь отчаянно возражать: - Но Фелек! Ты хотя бы стоишь там в моём халате! Это уже что-то! - Я знал, на что шёл, когда вступал с тобой в отношения, - с театральной торжественностью провозгласил Польша, чувствуя сердцем, что настал его звёздный час - идеальный момент предстать в трагической роли масштаба Дездемоны - ну или короля Лира на крайняк. - Я понимал, чем жертвую. Но что-что, - он воздел к хмурому, пасмурному небу указательный палец, точно зная, что даром это не пройдёт и кто-нибудь да заметит, - а на медведей в своей постели я согласия не давал! - из трубки донёсся истерический хохот, чем-то напоминающий гиений. Кажется, у одной из сторон конфликта сдали нервы. Если бы в чистом поле каким-то чудом оказалась бы красная кнопка, она была бы нажата. Брагинский не знал, что ему делать, поэтому рассмеялся в ответ, оскалив до сих пор острые и какие-то слишком уж многочисленные клыки. Возможно, что-то ещё и могло быть сказано; наверное, ситуацию ещё можно было как-нибудь спасти; но высшие силы распорядились иначе: и тут у телефона, не иначе как чудом вообще оказавшегося в кармане халата, села батарейка. Россия тоже сел - на стиральную машинку: обхватил голову руками и разом стал похож на древнегреческого мыслителя. И вправду, подумать было над чем: забытое им давно уже искусство оборотничества, которым он в совершенстве владел в детстве, в цивилизованном мире смотрелось крайне неуместно - может, именно поэтому оно как раз теперь внезапно начало переть из всех щелей в самые неподходящие моменты. Вот и сейчас: можно было бы, если бы не досадная пушистость и клыкастость, возникшая совсем невовремя и не к месту, заниматься чем-нибудь куда более интересным, чем смотреть в стену и представлять, как где-то по полю, вполне вероятно, по жуткому бездорожью, в неизвестном направлении под проливным дождём топает ужасно злой и обиженный поляк. В его, Ивана, между прочим, любимом халате. С заначкой в потайном кармане. Ну, мало ли - на такси, если встретится; и если в этом неназываемом месте будут котироваться рубли. *** Если в чём-то страны при всём своём многообразии и разности мировоззрений и сходились, так это в одном: на саммитах им чрезвычайно часто становилось скучно. Причём от внешних обстоятельств и вопросов это не зависело - даже те, кто рвались в просторные залы с армией стульев обсуждать наболевшее и высказывать накипевшее, заняв своё место, принимались отчаянно зевать. Редко что развеивало сонную муть, повисающую над столом переговоров; по этой причине всем тем, кому не досталось волшебной способности часами внимательно слушать любую ерунду (как, например, Германии), приходилось искать свои собственные пути решения проблемы. Оказаться в конце собрания носом в листы с тщательно подготовленной речью, чтобы на щеках отпечатались силуэты канцелярских принадлежностей, не хотелось никому. Япония с головой углубился в разглядывание манги, еле слышно и очень вежливо шурша страницами. Италия увлечённо рисовал что-то прямо поперёк своего доклада, совершенно не беспокоясь о том, как будет его потом зачитывать. Австрия смотрел в окно, на чистое весеннее небо, и явно задавался вопросом о том, почему люди не летают как птицы. В общем, из всех стран, должно быть, один Россия преспокойно себе посапывал, прикрыв свинцово-тяжёлые от недосыпа веки, - репутация позволяла. Правда, иногда ему приходилось недовольно ворчать - сидящая рядом Беларусь читала новости с экрана телефона и время от времени пихала брата в бок, едва сдерживая смех. Польша же занимался тем, что поглядывал на этих двоих с завистью, - ему тоже хотелось и повеселиться, и иметь возможность беспрепятственно донимать Ивана, слыша в ответ приглушённое недовольство. Увы - причина, по которой Феликс сохранял дистанцию, заключалась даже не в том, что на встречах международного уровня он вообще старательно вёл себя как достойный член Евросоюза и в сторону московского представительства только что не плевался. Нет, дела обстояли куда как хуже: с той памятной ночи, когда в объятьях поляка внезапно обнаружился огромный, мохнатый и очень клыкастый медведь, он так и не помирился с Брагинским. И хотелось, и кололось: не на шутку перепугавшись тогда, Лукашевич теперь относился к брату-славянину опасливо - даже не столько из-за инстинкта самосохранения, в какой-то мере присущего воплощениям стран, как людям. О, просто Феликс прекрасно помнил времена, когда Иван оборачивался чаще, - как и, собственно, то, для чего он это делал. Они тогда вовсе не были друзьями. Хотя - всё ещё - оставались кровной роднёй. Да. Кровь точно лилась рекой, а шрамы до сих пор выделялись на по-северному бледной коже. Германия, по традиции считавшийся за начальника цирка на выезде, негромко постучал по столу три раза - вежливый способ объявить о начале перерыва так, чтобы привлечь всеобщее внимание и всем сразу дать понять, что разговаривать можно уже в полный голос, а прочие интересные занятия продолжить не таясь. Например, достать из-под стола книги, журналы и газеты. И кроссворды с судоку тоже. Видимо, веселье Арловской привлекло не только внимание Польши. Украина, поднявшись из-за другого конца стола (она тоже держала показную дистанцию, разумеется), лениво потянулась и через всю залу окрикнула: - Ната! Что там интересного? - Новости, - Беларусь весело усмехнулась и пролистала ленту ещё немного, после чего внезапно просто-напросто согнулась пополам от хохота. Лицо её покраснело, а в глазах чуть ли не слёзы блеснули - неудивительно, что страсть какая любопытная Ольга настойчиво переспросила: - Так что? Прочитай хоть заголовок! Наталья честно попыталась - но эта затея провалилась с треском: стоило ей лишь кинуть взгляд на злосчастную статью, как её охватил новый, ещё более удушающий приступ смеха. Ситуация привлекала внимание - другие воплощения тоже принялись поглядывать на обычно хмурую и молчаливую Нату с тщательно замаскированным интересом. Тяжело вздыхая и всхлипывая, Беларусь совсем по-деревенски поманила сестру к себе рукой вместо ответа, однако той хватило одного раза посмотреть на невозмутимо возвышающегося рядом с Арловской Ивана, чтобы кашлянуть и, не найдя слов, помотать головой. Тогда Наталья сунула брату в руки телефон и взмолилась: - Давай ты! Брагинский был покорен, как бык, впряжённый в плуг: он даже не пробежал заголовок глазами, прежде чем начать читать. - Нетрезвый поляк попытался утопить медведя... - щёки его внезапно порозовели, а взгляд беспокойно заблестел, но строчку Россия всё же нашёл в себе силы закончить: - ...в зоопарке. Всё ещё сидящие вокруг стола воплощения невольно заулыбались. Феликс - напротив, побледнел, как сама смерть, плотно сжал губы. На его лице появилось выражение истовой серьёзности, которое знавшим его поверхностно личностям доводилось видеть нечасто. С языка рвалось родное, великое и могучее слово "курва", но какие-то остатки самоконтроля у Польши всё же сохранились. Он равнодушно открыл ежедневник и принялся что-то выводить на полях зелёной ручкой с таким видом, словно в руках у него находилась пресловутая тетрадь смерти, а вносил он туда имена присутствующих. - Не смешно, Фелек? - ласково переспросила его зоркая-зоркая Ната, которая как раз таки знала родича достаточно хорошо, чтобы делать выводы. Лукашевич, едва-едва вчера сумевший наконец вычистить шерсть из-под ногтей, с одежды и вообще отовсюду, где она непонятно как оказалась (испуганный медведь, как выяснилось, линяет хуже кошки), исторг из себя сокрушённый вздох. - Мишку жалко. *** В дверь позвонили. С трудом. Явно не дожав кнопку, отпустили. Попробовали ещё раз. Потом что-то тяжёлое завозилось по ту сторону, мягко и ритмично постукивая, словно бы врезаясь в возникшую на пути преграду всем телом. Тело, очевидно, было немаленьким - в шифоньере принялся позвякивать хрустальный сервиз. Польша осторожно показался в прихожей и с опаской воззрился на дверь, раздумывая, открывать или не стоит. В гости к нему не ходит, как правило, никто, кроме соседей. (Соседи ходили ругаться на тонкие стены, полы и потолки, особенно после визитов Ивана.) Люди из правительства стучали иначе - нетерпеливо и очень по-деловому. И даже если бы это было какое-то другое воплощение... Звуки Феликсу решительно не нравились. И всё-таки он заглянул в глазок. Из глазка на него уставились в ответ - вряд ли что-то действительно видя, но с явной надеждой. Лукашевич отпустил прикрывавшую его крышечку, так что она начала качаться туда-сюда, и немного постоял, прислонившись спиной к двери, - то ли восстанавливал покинувшие его так невовремя силы, то ли собирался с духом. Как бы то ни было, дверь он, конечно, открыл. Не сразу, но постепенно. На пороге сидел медведь. Большой, качественный и бурый - навскидку в два человеческих роста (в стоячем положении - в сидячем его морда как раз была вровень с лицом поляка). Очень мохнатый, с грустным взглядом. В зубах он сжимал потрёпанный листок бумаги, причём осторожно и нежно, так, что даже не прокусил её насквозь... ну, много раз. В общем, текст был вполне читаем, но Феликс тянуть к нему руку не спешил. Сначала он ещё немного подумал о природе возникновения огромного бурого медведя на лестничной клетке варшавской пятиэтажки. Не слишком долго - очевидно было, что рассуждение носило чисто философский характер, а ситуация, скорее, требовала решительных мер. На бумажке размашистым, корявым почерком кто-то еле-еле начертил (кто - можно было даже не спрашивать): "Не могу превратиться обратно". Пасть у медведя оказалась (неудивительно!) слюнявая и вонючая, а шерсть - изгвазданная в грязи, растрёпанная, со следами сучков, веток и прочего мусора, как будто зверь скакал галопом по сибирским лесам и переплывал бурные реки всего минут пять назад. К слову, не самая неправдоподобная теория. Лукашевич строго посмотрел на медведя. Медведь ответил ему умоляющим взглядом. Пришлось с сомнением оглянуться на дверь, но гостя внутрь поляк всё же пригласил - не держать же на пороге. Кто знает, кого могли вызвать проходящие мимо соседи... И хоть косолапый наверняка прекрасно бегал, делал он это вряд ли очень уж быстро, а значит, ему угрожало быть пойманным и отправленным обратно в зоопарк. Эта перспектива Феликса даже рассмешила. Медведь упрекнул его единым выражением глаз и осторожно протиснулся в прихожую, которую незамедлительно занял целиком. Когда же он попытался бочком, по струночке проскользнуть в гостиную и, как обычно, развалиться на диване, Лукашевич, разом позабывший о всех своих страхах, цепко ухватил его за ухо, точно нашкодившего школьника: - Ты посмотри на себя! Чем я после тебя буду отмывать ковры! И за что мне всё это! - медведь был учёный (горьким опытом) и знал, что на риторические вопросы отвечать не следует, если, конечно, нет стремления развязать полемику. А так как речи косолапый лишился вместе с руками, на которых есть пальцы, чтобы развязывать всякие штуки, он просто молчал и слушал, с сомнением поглядывая на ванную. Ему слабо верилось, что там хватит места для медведя. Ничего, хватило - хоть и не без труда. Более того, раздосадованный прерванным воскресным отдыхом Феликс даже умудрился правдами и неправдами затолкать зверя непосредственно в ванну, объясняя попутно, что в любом другом случае они несомненно затопят соседей, а это никому не придётся по вкусу. Медведь, в целом, понимал и старался ужаться, как мог, но ему было сложно, неуютно и стыдно. Вообще, он с тоской размышлял о том, что стоило не поддаваться панике и остаться дома. Отлежаться спокойно у себя на коврах, не беспокоясь об их сохранности... С другой стороны, тогда никто не чесал бы ему так приятно шкуру. Да и потоки тёплой воды, обрушившиеся на него сверху, оказались вовсе не противными, напротив, очень нежными и согревающими. Лукашевич в этот момент обнаружил ещё одну простую истину, связанную с друзьями нашими меньшими, - а именно то, что держать душ они не умеют. Пришлось скинуть с себя всё вплоть до нижнего белья, самому забраться в ванну и, расхаживая по бортику с ловкостью канатоходца, приняться за поливку медведя со всех сторон. Медведь не возражал - на происходящее он поглядывал с плохо скрытым интересом и чуть не урчал в умелых руках, выпутывавших из его шерсти всякую мерзость. За пушистым округлым ухом Феликс нащупал впившийся шип и, недолго думая, потянул его изо всех сил. Чего он никак не ожидал, так это того, что после избавления от колючки косолапый мгновенно схлопнется до Ивана. От удивления Лукашевич чуть равновесие не потерял - к счастью, теперь его было кому ловить. Правда, картина становилась ещё странней от того, что на спасённом (резонно, что сказать) тоже ничего не было из одежды. - На тебя наслали порчу, - похвастался Польша трофеем. - Интересное заклинание, - сощурился Брагинский. - Есть ещё у Англии порох в пороховницах. Как только додумался, - эксперимента ради он снова обратился в медведя (теперь уже по своей воле), пребольно стукнулся о потолок и поспешил обернуться обратно - так ловко, что Феликс даже не успел завопить, чтобы его немедленно поставили на пол и не трогали больше медвежьими лапищами. Против человеческих рук он, впрочем, ничего не имел, и соседей всё-таки затопило - но это уже совсем другая история. (А Англию пушистый визитёр посетил уже на следующий день, и был он вовсе не так дружелюбен.) (Впрочем, на спине у него сидел улыбающийся от уха до уха Лукашевич - но он, открывая картонку с тухлыми яйцами, выглядел едва ли не более угрожающе.)