Черная краска

Отвращение. Смотря на себя в мутную поверхность зеркала, Сережа чувствовал только отвращение. Кончиками тонких бледных пальцев, брезгливо, будто бы трогает самую противную в мире массу, он приподнимает прядь рыжих волос, отросших почти до плеч, на уровень глаз. И смотрит. Ярко. Слишком ярко, аж в глазах рябит. «Рыжий! Рыжий! Конопатый!» — все это, конечно, прошло, может быть, года три назад, но кажется, что лучше бы продолжались детские стишки, к которым Разумовский давно привык. — Стой, где стоишь, рыжий! — раздалось из-за спины. Бежать? Развернуться и крикнуть в ответ? Не хватает смелости. Сережа застыл. Тревожно закусывая нижнюю губу, он старался унять дрожь. А шаги за спиной слышались все отчетливее, все громче. — Развернись мордой своей противной! — ощутив гадкие пальцы на плече, тянувшие на себя, выбора Разумовскому никакого не оставалось. Прямо напротив него стояло трое ребят, его ровесников. — Страшно тебе, ржавая башка, без Волка своего? — удар в солнечное сплетение, воздух сперло. И вот сейчас, глядя в свое отражение, Сережа винил гены родителей, которых никогда не видел, немного даже самого себя, что на его голове нет нейтрального русого цвета. — Как она выглядит? — сухо, подперев рукой лицо, спросил Разумовский, поджав ноги под себя на пружинном казенном матрасе. — Да не красавица, но миленькая. У нее коса прямо до пояса. Волосы, ну, знаешь, как асфальт, когда его кладут только, черные такие! М-да, такой себе романтик из меня, — метаясь взглядом куда угодно, почесывая затылок, рассказывал Олег, — Ты представь, если у меня получится что-нибудь, состыкуется с Аленой этой? — Удачи, — бросил Разумовский, взявшись за толстую книгу в темно-синем переплете. Да какая там Алена? И не задело Сережу вовсе. Кому какое дело? Ему точно никакого нет. Думается, стоило все-таки пойти в школу сегодня, а не самобичеваться в гордом одиночестве. Но сейчас, почти в 12 часов дня, что поделать? Комнатка в детском доме, размерами 2.5 на 4 метра, в перемещении предоставляла лишь пару шагов от злополучного зеркала. Хотелось бы взяться за книгу — да не читается. Карандаши стоят без дела — да не рисуется. Зато рассматривать какую-то едва ли металлическую подвеску с бабочкой, которую Волков собирался подарить своей пассии — это к нему. — Завтра, вот как уроки кончатся, я сразу вещи закину и побегу к ней. День рождения же, праздник, сам понимаешь, — ворочая только купленную отвратительную удавку, ворковал Олег. — Не навернись на скорости такой, — рявкнул Разумовский, а лучше бы сказал: «Надеюсь, лучше она расшибется». А Сережа ни разу Алену эту и не видел, но волосы… черные, кажется? Почему Волков так часто говорит именно о ее волосах? Подумаешь, вздор! А у него самого, что, хуже, что ли? Такие же черные, от деда татарина доставшиеся. — «Без Волка своего»… Придурки. А вот и не мой он вовсе, а Аленкин, — от чего-то так захотелось прошипеть вслух, — Сбрил бы ей все косы к чертовой матери и посмотрел бы, какой она тогда «миленькой» оказалась, — с обидой, едкой обидой, прожигающей язвы на кончике языка, выплюнул Разумовский, тряхнув головой, от чего на лоб тут же выступили рыжие пряди, — И вы еще тут лезете! Фу, ну вас за ногу!

***

Едва ли успев отдышаться, Сережа стоял напротив витрины с краской для волос. С упаковок на него смотрели улыбающиеся девушки приятной наружности с лоснящимися локонами. Блонд, каштановый, русый, черный — каких только цветов не понаделали, да еще и в нескольких оттенках. И среди них стоял рыжий, такой же прямо, как и у Разумовского. В голове моментально промелькнуло «Кем надо быть, чтобы в трезвой памяти покраситься в это нечто?». — Подсказать вам что-нибудь? — стоя напротив, спросила продавщица в синем, дырявом около карманов переднике. — Д-да, — промямлил Разумовский, не поднимая глаз, — Мне нужен самый черный цвет, насколько это возможно, — уже смелее, жестче, — Только вот у меня всего сто рублей, — и мы снова скатились в тряпку.

***

Сережа выдавливал краску прямо из тюбика, со всей силы, что та прыскалась и на плечи ужасного оттенка зеленой футболки, и на пол комнаты. На несколько раз сомневаясь, что она действительно черная, ведь йогуртово подобная масса была очень даже белой с каким-то синеватым подтоном, он все-таки смирился. «Белый? Буду белый. Лишь бы никогда не видеть этого рыжего неудачника в зеркале» — и с этой мыслью, Разумовский принялся размазывать краску по всей поверхности головы. — Да эта Алена еще обзавидуется, посмотрим еще, у кого тут волосы темнее будут, — а зачем он сказал это, понятно мало, потому и поморщился сам от себя.

***

Деревянные дощечки в коридоре скрипели все ближе, и Сережа, нервно подрагивая ногой, все ждал, как дверь распахнется. Подумаешь, разных людей по шагам отличать, ну и ну. И сейчас он прекрасно узнает эту тяжелую, но ритмичную походку. И в комнату заходит Олег, без задней мысли тут же поворачивая налево, к кроватям, он застыл на месте, приоткрыв глаза: — Серый, ты чего наделал? А напротив него, сжав губы в тонкую полоску, сминая покрывало, с испуганными голубыми глазенками сидел Разумовский, на лицо которого свисали как смоль черные тонкие волосы. Волков, преодолев расстояние всего за секунду, сел на край Сережиной кровати и в непонятках оглядывал новый имидж. Поворачивая голову туда-сюда, он будто бы старался высмотреть родной рыжий волос, хотя бы один, но как бы он не смотрел — вокруг лишь чернота. — Ну на тебе учудил… Самому-то нравится? Если бы Разумовский знал, нравится ему или нет, то, наверное, не сдерживал слезы изо всех сил. — И как там Алена? Коса до пояса, да? — только и выдавил из себя Сережа, сжав красное колючее покрывало сильнее. Лишь бы на самом деле голос не дрожал так сильно, как ему кажется. Но Олег тут же переменился в лице. Брови он свел к переносице, но карие глаза смотрели до того жалобно, что чувство вины у словно бы нашкодившего Серого усилилось в разы. — Ты даже не говори, что это из-за нее, — Сережа опустил глаза, надеясь больше никогда не встретиться с таким взглядом Волкова, — Да я же… Да она же и не нравится мне вовсе. «Надо же так лгать и не краснеть. Да не волк ты, а хамелеон, видать». — Ну как же! И не к ней ты ходишь каждый раз, чуть на забор не садясь от торопежки, и не ей носишь эти… Цепочки несчастные, конечно. — Сереж, она в художественном магазине работает, понимаешь? Я ради тебя в доверие к ней втираюсь, чтобы тебе краски списанные достать, да кисточки подешевке, ты чего. Ты же гений, а план так и не раскусил! Разумовский поднял глаза, столкнувшись с внимательным взглядом Волковских. — А цепочка эта… Я и тебе такую же взять могу, что их там, в магазине хозяйственном навешали у самого входа и не следят ни за кем. Хочешь? Или другое что-то хочешь? Но, клянусь, я и не касался этой Аленки ни разу, но акварель она мне уже пообещала завтра или, может, послезавтра! — Знаешь, чего я хочу? Чтобы ты состриг все это, а то я и не я будто. — Сострижем, все сострижем к хренам, сейчас только ножницы найти надо, — засуетился Олег, намереваясь встать с кровати, но тут же, ощутив тонкие пальцы на запястье, вернулся на место. — А еще обними меня.