Девочка с голубыми глазами

Часто дыша, он замер, глядя в пол. Когда-то он стоял здесь, каждое воскресенье, еще будучи ребенком. Вложив крошечную, всю в царапинах ладонь, в загрубевшую руку отца, которая сейчас была такой холодной. Обжигающе ледяной по сравнению с теплой рукой мальчика. Раздавшийся стук, заставил обернутся мужчину. В церковь вошла девочка. Подойдя ближе, она взяла его за руку. Вдохнув от неожиданности, мальчик продолжил стоять на месте, глядя на белое лицо отца. Сильнее сжав руку жены, он стиснул губы, злясь на самого себя за слабость. Всю жизнь отец учил его, что мужчины обязаны не плакать. Даже, если очень плохо, даже, если ты умираешь, даже, если умирает кто-то из твоих близких, ты должен сохранить честь, не опуститься. Ты обязан держаться ради других, не подавать виду, не сломаться. Когда мать ушла от них, отец стал для мальчика миром. Не было никого, кто бы поддерживал его, кроме отца, пока не появилась она. Девочка с голубыми глазами, стоящая сейчас слева от него с тонким, изящным кольцом на безымянном пальце. Глубоко вдохнув, пытаясь подавить дрожь во всем теле, мужчина сглотнул ком в горле и поставил на подсвечник свечу, успевшую растаять наполовину, обжигая его руку воском. Ожоги помогали ему отвлечься. Воск медленно застывал, снова становясь холодным. Мужчина снова подавил судорогу, вспомнив ледяную руку отца, лежащую на белом покрывале. Он до сих пор ощущает ее в своей ладони. Грубая, холодная, обмякшая, расслабленная рука, которая никогда больше не обнимет его за плечи, не будет писать книги, выводя строчку за строчкой летящим почерком, не поднесет спичку к трубке, набитой табаком, не будет больше готовить на кухне. Больше не пошевелится. Он был обязан молчать, держать себя в руках. Предавать принципы отца, стоя рядом со свечой в его память, мужчине казалось невозможным. Десяток чувств боролось сейчас у него внутри. Война, разрушающая внутренности. Заставляющая осыпаться легкие и сжиматься сердце с каждой секундой все быстрее. Через секунду произошло то, чего не было с ним за все эти два года. Он отвернулся от свечи, не в силах больше смотреть на слепящее, спокойное пламя. Он отпустил руку жены и пошел спиной к алтарю, ускоряя шаг. Ему не нужно было оглядываться, чтобы знать, что жена идет за ним, пытаясь догнать. Он уже почти бежал. Выбросив себя на холодную улицу, он не смог остановиться. Он бежал вдоль темных окон, вдоль желтой травы, припорошенной снегом, вдоль спящих собак, мимо знакомого с детства раскидистого дерева, застывшего сейчас у обочины черным силуэтом. Споткнувшись, он упал на колени. Все его тело трясло так, будто его била сильнейшая лихорадка. Лицо у него было сухим, обмороженным ледяным ветром. Он стоял на коленях, посреди пустой, черной дороги и беззвучно плакал. Рыдали все его внутренности, рыдало все его существо. Каким бы крошечным оно сейчас не казалось на фоне бесчисленных многоэтажек у него за спиной, сейчас, казалось, нет ничего больше его чувств. Сердце сжалось, не выпуская из себя кровь, оставляя тело бездыханным валятся на дороге. Боль вытекала из него тонкой, серебристой струйкой. Было уже плевать на снег под спиной, на черные ветви свисающие, казалось, над самым лицом. Ледяная корка, которой покрылось его тело, не пропускала тепло, касающихся его рук. Его куда-то несли, куда-то посадили. Ему дали чай и оставили с дырой в груди. Кипяток в бумажном стаканчике, становился горячее с каждой секундой. Обжигая наконец пальцы, он добрался до костей. По мышцам, по венам, по сосудам, по костям, тепло добралось до куска льда, в дыре, зияющей в груди. Сердце. Заледеневший кусок когда-то живого организма. По костям потекла вода, охлаждая только что согретые волокна и вены. Серое внутри тело будто лишили жизни, выкачали весь воздух. Тело отчаянно хотело жить и сейчас боролось с главным органом. Робкий стук. Один единственный стук, взорвавший все его внутренности. Забилось сердце. Он сидел на скамейке и держал в руках ладони жены, прижавшейся к нему плечом. Мимо них проносились машины, освещая мокрую дорогу перед собой. Поднималось солнце, таял снег.