Косичка

      Феликс смеется слишком заразительно. Чанбин натурально залипает на то, как он откидывает голову назад в очередном приступе гогота, пока Сынмин забавно пародирует чересчур наигранные реакции Джисона с Кингдома. Его волосы, заново выкрашенные в блонд перед третьим этапом Кингдома и уже достаточно отросшие, чтобы подкрашивать корни, как обычно, блестят на свету. Феликс всегда хорошо ухаживал за своими волосами, и, в отличие от того, что творится на башке у Чанбина, они выглядят вполне здоровыми даже после стольких окрашиваний. Длинные светлые пряди, собранные в маленький хвостик на затылке, приковывают взгляд.       Феликс, в принципе, всегда приковывал взгляд. Со даже не может сказать, почему так долго решался на такой ответственный шаг, как принятие себя и все отсюда вытекающее. Уже прошло почти полтора месяца с тех пор, как они вступили в отношения, почти месяц — как они почти сутками напролет разговаривали обо всем, что упустили, что недосказали, о чем молчали все это время. Эти долгие разговоры, случавшиеся обычно глубокой ночью, после почти круглосуточных практик и прогонов юнитных выступлений и целиком — общего, затягивались до самого утра. Они сидели обычно на полу, касаясь коленками друг друга, и подолгу смотрели друг другу в глаза, не говоря ни слова, а потом, когда необходимая тишина таяла в смущенных, но предельно честных фразах кого-то из них, они будто на автопилоте держались за руки, и снова замолкали.       Оказалось, что не одному Чанбину было сложно.       Он так благодарен Ликсу за то, что он не избегал этих полуночных откровений, иначе бы Со совсем отчаялся. И после этих нескольких месяцев неопределенности, осунувшегося лица младшего из «мяурачи», как стэй называют Феликса и Минхо, которое он наблюдал каждый день, изнутри съедающих противоречий самому себе и зову сердца, искренняя улыбка Феликса, — то самое редкое доселе явление, — действительно согревает.       Феликс снова разражается взрывом смеха, и Чанбин понимает, что не в силах сопротивляться его обаянию — он слабо улыбается тоже, в полной мере осознавая, что наверняка со стороны выглядит максимально глупо.       — Ты в курсе, что лыбишься, как идиот? — из ниоткуда возникает голос Минхо, как глас разума. Как и всегда, впрочем, особенно в последние несколько месяцев, когда Чанбину хотелось буквально об стену головой биться.       Со оборачивается назад, к Ли-старшему. Он стоит, опершись на стену и сложив руки на груди. Его лицо выражает крайнюю степень негодования, и он не мигая смотрит на Чанбина сверху вниз.       — Ты что-то хотел, хен?       Минхо поджимает губы, но не спешит растрачиваться на никому не нужные тирады о том, как долго Чанбин тупил с отношениями. Он и так уже достаточно раз ткнул его носом в собственные проебы, как котенка — в обоссанные тапки.       — Хенджин вечером вернется от родных.       Чанбин кивает. Хван уезжал на несколько дней повидаться с родителями. Того, что его скандал подкосил группу, никто особо даже не скрывал. Конечно, в первое время, когда у парня ментальные проблемы выросли в несколько раз, и агентство отправило его «подлечиться», никто Хенджина не трогал. Но по прошествии этого периода, когда он, сильно похудевший и растерявший всю свою былую браваду, вернулся к практикам, все заметно выдохнули. Да, без него они отлично справлялись с перформансами, но он, все-таки, был частью команды. Частью стаи.       — Завтра пойдем в студию.       — Я на тебя рассчитываю.       Молчаливое понимание в кошачьих глазах Минхо, кивок Чанбина, — и они возвращаются каждый к своим делам. Точнее, Со возвращается взглядом к чуть успокоившемуся Феликсу, который после кривляний Сынмина вытирает выступившие в уголках глаз слезы и держится за живот, а Минхо — в комнату к Джисону, наверняка жующего какую-нибудь гадость с очередным фильмом ужасов на паузе. Со снова улыбается.

***

      Мерное тиканье часов, висящих на западной стене их новой звукозаписывающей студии, которую в начале года трирача отвоевала себе, звучит в такт глухим ударам сердца. Чанбин сосредоточенно смотрит в экран монитора, думая, какие семплы лучше использовать для новой песни (очередной, про Феликса, коих он за последние несколько недель написал в несчетном количестве). На мягком диване позади него, крепко обхватив подушку с лого спотифая, лежит Хенджин и тихо сопит. Они уже закончили с практикой его партии в будущем заглавном трэке из нового альбома (начальство до сих пор решает, делать его миником или полноформатным), и Со занимается своими делами. Чан должен прийти только через пару часов, и у него есть немного времени, чтобы «пошаманить» над своим очередным детищем.       Удивительно, как с приходом весны скорость написания песен увеличилась в несколько раз. Месяцы, которые он ранее тратил на выверение каждого слова, каждого предложения, чтобы нигде не торчали белые нитки, не выбивалась из ритма гармония или неправильно использованные темпы, сменились сейчас на недели. И причиной всего этого, конечно же, был Енбок.       Чанбин улыбается, когда перед глазами проносится утренняя, по-настоящему умиротворенная сцена кривляний Сынмина, над которыми помирал со смеху Феликс. Такой открытый, такой солнечный. Его Феликс. В голове вдруг рождается интересная фраза, которую он торопится записать в заметках, чтобы не забылось. Он, конечно, не Хан, забывающий текста и мелодии, но и упускать быстро мелькнувшее настроение он не собирается.       За спиной Хенджин тихо ворочается, слегка причмокивает — просыпается. Со не оборачивается к нему, но слышит, как шуршат спортивные штаны Хвана об обивку дивана. Он выпрямляется, потягивает длинные руки и зевает.       — Уф, сколько же я проспал… Хен, ты долго еще?       Чанбин отрицательно качает головой и снова упивается взглядом в яркий дисплей. Хван говорит тихое «понятно», и вслед за этим слышен звук разблокировки айфона. Наверняка он сейчас открывает диалог в какао с их макнэ. Со закатывает глаза на эту мысль, но тут же понимает, что Минхо смотрит на него примерно с таким же выражением лица, когда речь заходит о его чувствах к Феликсу. Он хмыкает.       Минут через сорок, когда Чанбин остается полностью удовлетворенным проделанной работой, он наконец-то выключает блок. Развернувшись в кресле, он застает Хенджина заплетающим свои длинные волосы в косичку.       Голову простреливает идея, и он тут же озвучивает ее, не подумав:       — Слушай, научи меня плести эти херовины.       Если бы Хван пил сейчас воду, студию пришлось бы спасать от потопа — его брови едва не ползут к линии роста волос. Его пальцы так и застывают, неестественно перекладывающие пряди друг через друга.       — Че? На кой тебе это сдалось, хен?       Чанбин закусывает губу, понимая, что слишком внезапно об этом попросил. Но, почему-то, все, что касается Феликса, он спускает на тормозах, не шибко задумываясь о том, как это выглядит или звучит со стороны.       — Хочу, э-э-э… Парню своему приятно сделать.       Хенджин ненадолго превращается в статую, прежде чем продолжить заплетать волосы.       — Ты можешь сделать ему приятно другим способом, — он ухмыляется кончиками губ, очень напоминая этой интонацией их любимого хена, который наверняка сказал бы ему то же самое.       — Что-то ты больно разговорчивый, Хван, — щурится Чанбин, и Хенджин тут же меняет выражение лица на «моя хата с краю — ничего не знаю». — Так что, научишь?

***

      «Занятия», если так можно назвать короткие пятиминутные мастер-классы Хенджина, проходят стихийно и беспорядочно. После двух дней отдыха, которые им любезно выделили за впечатляющие результаты третьего этапа, тренировки возобновились еще интенсивнее. Они всемером пропадают подолгу в залах для дэнс-практики и в студии, в то время как Хван почти ничем не занят, и Чанбин может рассчитывать на его помощь лишь по ночам. Феликс странно косится на его недолгие отсутствия перед «отбоем».       Лидер, с самой зимы почти поселившийся в студии, часто вообще не приходит ночевать в их общую комнату, что играет на руку только-только зародившимся отношениям, еще хрупким, как хрусталь, но с огромной перспективой на будущее. Чанбин не собирается упускать Феликса ни при каких обстоятельствах. Не после того, как он сам едва не уничтожил все, что было между ними и что могло быть, таким долгим периодом размышлений бессонными ночами и сдерживающими обстоятельствами в лице родителей, компании, самих скизов. Все-таки, три пары внутри группы — это не шутки, а большая ответственность, которая ложится в первую очередь на плечи Чана, а во вторую — на них самих. И Со готов взять ответственность за Феликса, если того потребуют обстоятельства. А, он уверен, рано или поздно эти обстоятельства наступят.       — Боки, — он тихо зовет младшего, удобно устроившегося под его боком и закинувшего на него ноги. Тот что-то мычит сквозь дрему, и Со уже решает забить и дать ему поспать, как Феликс ерзает головой на его плече и с трудом разлепляет ресницы.       — Что, хен?       Он длинно моргает, и на его лбу собираются морщинки. Уютный, домашний, без грамма косметики, с рыжими веснушками на кончике очаровательного носика, с огромными бездонными глазами, в которых Чанбин видит свое отражение. Он все еще не до конца привык к тому, что Феликса можно теперь обнимать немного более интимно, не по-братски, как раньше, что его можно касаться, не одергивая себя каждый раз от необдуманных поступков, что он дает себя целовать и разрешает оставаться в своей кровати после того, как их нежные ласки заходят чуть дальше норм приличия, которые обычно соблюдаются в общежитии. Со ловит губами тихий выдох, мягко касаясь рта Феликса.       — Хочешь, заплету тебя?       Глаза Ли расширяются до невообразимых размеров, и он тупо пялится на него в ответ, приподнимая густые темные брови.       — Это что, шутка такая?       Чанбин кривит губы в улыбке, понимая, что Феликс, как и все остальные, в принципе, правы. Он абсолютно не приспособлен к отношениям, он совсем не романтик, он не умеет заботиться о ком-то, но готов работать над собой. И это внезапное желание, совершенно сумбурное и совсем не в его характере, тоже результат рассуждений и рефлексии. И да, он знает, что это настолько на него не похоже, и понимает реакцию Хенджина, а теперь и Енбока.       — Неа.       Феликс все еще в замешательстве глядит на него, как баран на новые ворота. Вот эта серьезность, которая не скрывает истинных чувств и мыслей младшего, пленяет Чанбина едва ли не больше, чем его заливистый смех тем утром несколько дней назад. На лице Енбока смятение, вызванное его предложением, и Со глубоко внутри гордится произведенным эффектом.       — Ну… Заплети…       Косичка получается не такой идеальной, как хотелось бы Чанбину: кое-где прядки покороче выбиваются из прически, да и изначально он разделил волосы на неравномерные части, поэтому результатом не очень доволен. Она выходит какой-то кривой, и он думает, что Хенджин зря потратил свое время на него. Досада отражается в поджатых губах, и Феликс, развернувшийся к нему и заглянувший в глаза, хмурится.       — Что-то не так?       — Косичка не получилась, — расстроенно выдыхает Чанбин, и тут же ощущает теплое прикосновение губ Енбока к щеке. Младший обхватывает его за шею и валит их обоих на кровать, удобно устраиваясь сверху. Он дышит в шею Чанбина, по которой от мерного дыхания Феликса разбегаются мурашки. Со кладет руки на спину Ли, слегка поглаживая.       — Спасибо, — тихо шепчет младший, зарываясь носом в отросшие волосы Чанбина, беспорядочно разбросанные по подушке. — Мне нравится.       — Но ты даже не смотрел на себя в зеркало, — возражает Со, вздрагивая от того, как Феликс водит носом по его шее, ласкается, словно котенок.       — Мне нравится все, что ты делаешь для меня, хен.       Чанбин осознает сказанное парнем спустя несколько мгновений, а после его накрывает волной трепетной нежности и влюбленности, и он сжимает Енбока в объятиях едва ли не до хруста костей. Феликс кряхтит в ухо, выпрямляясь на руках и нависая сверху.       — Чуть не задушил, — хмыкает он, улыбаясь кончиками губ.       — Прости, не удержался, — фыркает Со, безуспешно пытаясь скрыть проступающий румянец на щеках за фальшивой иронией.       Феликс ложится сбоку, как лежал до этого, и привычно устраивает голову на его плече. Чанбин накрывает их одеялом, расправляя по бокам, и немного двигается к краю, чтобы Ли было не так тесно. Он мурлыкает что-то в ответ и желает сладких снов.       Безмятежность сегодняшней ночи так дурманит, что Чанбину хочется, чтобы она никогда не заканчивалась. Завтра в десять утра — подъем, очередные тренировки перед финалом, зависание с Чаном и Джисоном в студии до посинения, и так по кругу, пока этот чертов Кингдом не закончится. Они жутко устали, все семеро, но он верит, что все усилия, приложенные ими, окупятся. И Феликс, будто открывший в себе второе дыхание после нескольких месяцев неопределенности и походов Чанбина «налево», мирно сопящий под боком с чудной, но безобразной косичкой, разделяет его боевой настрой как никто другой.       Он далеко не подарок, не идеал и не предел мечтаний, но, пока Енбок смотрит на него так, как не смотрит ни на кого другого, пока готов довериться ему, Чанбин будет защищать его и их отношения от любых проблем и препятствий, которые, он уверен, с течением времени будут все накапливаться. Он пока не готов говорить вслух слово «любовь», о которой Феликс с решительностью сказал еще на Чусок чуть более полугода назад, но знает, что это время придет. И, когда это самое время настанет, Енбок незамедлительно узнает об этом, а пока — сон, сон, и еще раз сон.