Прекраснее Венеры

      Сережа занимается в художественном кружке.       Он исправно посещает занятия четыре раза в неделю, но, если бы у него была возможность, он бы не вылезал из студии сутками, забывая про еду и сон, школу и детский дом.       Он рисует почти каждую минуту, свободную или нет. Абсолютно неважно, днем или ночью, во время важной контрольной или лекции, в столовой, в коридоре, в библиотеке, в школьном туалете, во дворе, в автобусе и в целом везде, где появляется (или не появляется) такая возможность.       В его руках всегда находится уже немного помятый скетчбук, который он хранит, как зеницу ока, скрывая от посторонних глаз, а в длинных рыжих волосах, обычно собранных в хвост, спрятан забытый черный карандаш с искусанным в кисточку кончиком, потому что рисунки не всегда получаются такими, какими хочет их видеть Сережа, и иногда это заставляет его сильно переживать. Стандартный набор для стандартного Разумовского.       Сережа рисует все, что видит перед глазами, и в своих работах словно находит самого себя, настоящего. Настоящий Сережа отображается в каждом штрихе, каждой линии, старательно выведенной или сделанной на скорую руку. И он искренне любит осознание того факта, что его работы идут не от руки, а от самого сердца.       Он влюблен в этот мир, в его красоту, поэтому ждать каких-то переломных моментов или «знаков Вселенной» ему не приходится: вдохновение не отпускает его почти никогда, за что он очень благодарен всему, чему может. Но не все так идеально, есть одно «но»: небольшое, но весьма значительное. Он почти не рисует людей.       Дело не в том, что он не умеет этого делать, и вовсе не в том, что часто именно с портретами у него возникают проблемы. Просто… Сережа своего рода перфекционист. Он не видит ни одного изъяна в природе, архитектуре, еде, одежде, но в людях всегда находит то, что ему не нравится, начиная от «неправильной» ямочки на щеке и заканчивая неприятным взглядом, много говорящем о человеке. Да, иногда Сереже обидно за то, что он не может полностью отработать технику из-за своих «убеждений», но старается не зацикливаться на этом: вокруг же еще столько прекрасного, что можно запечатлеть на бумаге.       Но все резко меняется в день, когда во время завтрака он натыкается глазами на темноволосого паренька, которого (он уверен, потому что до мельчайших деталей знает каждого, кто живет в детдоме) он видит впервые. Взгляд странно вспыхивает, рука сразу же непроизвольно тянется за карандашом, спрятанным в волосы, чтобы сделать быстрый набросок, пока в голове циклично повторяется одно единственное слово. Идеальный.       И это становится своеобразным началом конца для Сережи.       Он узнает, что незнакомца зовут Олег Волков, ему 16 лет и перевели его из другого детского дома. А еще он узнает, что Олег любит творожную запеканку, политую сгущенкой, на завтрак, ненавидит химию и биологию, но обожает физику и математику, увлекается психологией, курит сигареты (обязательно Marlboro Red!), несмотря на то, что профессионально занимается боксом, слушает Арию и имеет аллергию на пыль. «Из-за которой очень мило чихает» — говорит себе Сережа, заканчивая очередной скетч.       Конечно, он узнал об этом не от самого Олега. Конечно, он за ним не следит. Конечно, он пытается себя в этом убедить, когда в очередной раз садится за самый дальний столик в библиотеке за несколько минут до прихода Волкова, который каждый второй день приходит сюда заниматься. Конечно, он не знает расписание Олега досконально, чтобы выстраивать свое под его планы и занятия в надежде пересекаться, как можно чаще. Конечно.       Не то, чтобы у Сережи были проблемы со знакомствами и общением, но с Олегом он боится знакомиться очень сильно. Он боится показаться слишком странным, навязчивым, боится сказать что-то не то и не так. А еще его до дрожи в коленках и холода в теле пугает мысль о том, что его рассекретят, и он лишится возможности наблюдать за ним даже издалека.       Сережа пропускает момент, когда Олег из чисто художественного интереса сначала становится объектом влюбленности, а позже его личной одержимостью. Он пропускает момент, когда перестает посещать художественный кружок, когда почти перестает есть и спать, когда его скетчбук заканчивается. И, очевидно, пропускает момент, когда все, что в нем остается, это наброски, с которых на него смотрит Олег (их так много, что листы начинают выпадать, а Серёже приходится заводить отдельную папку под эти портреты).       Сережа искренне недоумевает, как это произошло, и абсолютно не понимает, что делать с этим дальше. Но принимает решение. Если раньше он прилагал максимальные усилия, чтобы просто не пересекаться с Олегом напрямую, то сейчас он вычеркивает из своих планов на день все места, где может встретить его, включая столовую (он специально приходит на десять минут раньше, быстро завтракает/обедает/ужинает и уходит) и читальный зал (за него обиднее всего).       Он возвращается в художественный кружок и пропадает там все время, пытаясь убежать от своих мыслей. Но с каждой работы на него продолжает смотреть Олег, и это вгоняет Сережу в панику: он понимает, насколько неадекватна его одержимость. Он продолжает носить с собой папку с портретами Волкова, боясь, что в комнате ее кто-нибудь найдет, и замечает, что рисунков становится так много, что все работы не вмещаются. Но избавляться от них он не хочет.       В один момент все происходящее достигает своего пика, и он хочет перестать рисовать, хочет выкинуть скетчбук, карандаши и заодно себя. Не справляется. Где-то внутри он понимает, что все это прекратилось бы, будь он чуть смелее и решительнее. Все его проблемы закончились бы с первым приветом, сказанным Олегу, и демонстрацией ему своих работ. И абсолютно неважно, что Олег скажет, неважно, что подумает и что сделает. Но Сережа ждет, хотя сам не понимает чего.       Кажется, этому печальному кругу самоуничтожения Сережи не будет конца, но в один прекрасный (ну как сказать) день это просто случается.       Сережа сидит в столовой и спокойно обедает, полностью погруженный в свои мысли, поэтому не замечает, как сзади к нему подходит крупный высокий парень. Его зовут Макс Титов, и он учится классом старше Разумовского.       — Ну что, Серый, давно не виделись, — говорит он, поднимая парня со своего места. Макс задирал Разумовского с тех пор, как тот попал в детский дом. И если сначала Сережа просто игнорировал это, то, став чуть постарше, начал отвечать. Обычные словесные перепалки быстро превратились в крупные драки, из-за которых Сережа стал частым гостем детдомовского лазарета, а Макс кабинета воспитательных работ. Но несколько месяцев назад он подрался с каким-то, если верить слухам, «криминальным авторитетом» и попал в больницу с большим количеством переломов. Жизнь его не учит ничему, поэтому первым же делом после возвращения он идет к Сереже, чтобы выпустить пар. — А я смотрю ты совсем расслабился. Успел отдохнуть, пока меня не было?       — А ты успел осознать, насколько жалок, раз тебя смог отмудохать до коматозного состояния простой гопник с района? — спокойно спрашивает Сережа, понимая, что отхватит с лихвой в любом случае. В шумной столовой резко становится тихо, все внимание остальных ребят, занимающихся своими делами, резко переключается на начинающуюся потасовку.       — Ах ты, сукин сын! — злость накатывает на Титова слишком быстро, и он замахивается, чтобы сделать первый удар. Он приходится Сереже прямо по подбородку, из-за чего он резко хватается за ушибленное место, но быстро вспоминает, что времени на это у него совсем нет. Удар Сережи попадает куда-то в скулу.       Драка бы продолжалась еще некоторое время, потому что никто никогда не влез бы в разборки с Максом, если бы рядом не возник знакомый силуэт. «Этого еще не хватало…» — судорожно проносится в голове Сережи. Волков одним жестом поворачивает Титова к себе и резко бьет прямо в переносицу. Олег — спортсмен, он точно знает, куда ударить и с какой силой, поэтому Макса начинает вести в сторону, и он падает на пол.       — Еще раз увижу что-то подобное, клянусь, ты получишь еще сильнее, — злобно выплевывает Волков и поворачивается к месту, где должен стоять Сережа. Но его там нет, как и во всей столовой. «И следа не оставил», — думает Олег и забирает папку, которую обнаруживает на столе рядом с местом Сережи. Видно, в спешке забыл про нее.       — Да куда же ты подевался? Как сквозь землю провалился, — шепчет Волков, когда по всему детскому дому ищет Сережу, чтобы узнать о его самочувствии и отдать забытую им вещь. Папка полностью забита какими-то рисунками настолько, что уже не закрывается, но Олег чисто из принципа не хочет смотреть, что там. Понимает, что, вероятнее всего, эти работы очень важны Разумовскому, ведь до его «исчезновения» из поля зрения Олега пару недель назад, он почти всегда держал ее рядом с собой. — Где же он может бы…       Олег не успевает закончить свой вопрос, потому что резко из-за угла на него налетает испуганный Сережа. Все же заметил пропажу. Не сумев удержать равновесие, Олег падает под тяжестью тела Разумовского, утаскивая его вместе с собой. Сережа поднимается, судорожно отряхивается и начинается извиняться, не смотря на человека, которого случайно столкнул.       — Прости, прости, прости, мне так жа… — Сережа поднимает глаза и встречается ими с глазами Олега, резко замолкая. Волков встает, поднимает папку, которая выпала у него из рук и протягивает ее владельцу.       — Это, должно быть, твое.       — С…спасибо, — выдыхает Сережа, запинаясь, и забирает папку из рук Олега. Из нее вылетает небольшой листочек, и Волков наклоняется, чтобы поднять его. И замирает, когда понимает, что с бумаги на него смотрит он сам.       — Это…это ты нарисовал? — Олег восхищенно смотрит на скетч, проводя по нему пальцами. Это определенно точно был он, Волков, потому что ощущение, словно он смотрит на себя в зеркало и видит свое отражение, не отпускает его ни на долю секунды. К слову, стоит заметить, что его отражение безумно красивое и проработанное до мельчайших деталей. — Вау…       Сережа не отвечает. Его пробивает холодным потом, он не может даже пошевелиться, что уж говорить про разговоры. Молчание зависает в воздухе, пока Олег рассматривает его рисунок, а Сережа пытается снова научиться разговаривать. В голове тысяча вопросов. Догадался ли Олег, что вся папка целиком и полностью забита только его портретами? Как он на это отреагирует? Он уже думает, что Сережа ненормальный? Но из потока мыслей его вытаскивает Волков, тянущийся за рукопожатием.       — Меня зовут Олег. Олег Волков. — говорит парень. «Мы прямо, как в Гарри Поттере…где мой рыжеволосый друг, которого я сейчас буду должен защитить от нападок?» — думает Сережа, когда откашливается. «Ах да, это же я сам». Он жмет руку Олегу и представляется.       — Сережа Разумовский, — голос немного подрагивает, но он старается не придавать этому особого значения.       — Я знаю… Сережа, — Олег делает акцент на его имени, словно пытаясь распробовать его, и улыбается своей самой лучшей улыбкой, которую Разумовский до этого никогда не видел. И его словно отпускает. Он впервые за все время, которое они находятся тут, делает глубокий вдох и тоже начинается улыбаться. Олег снова возвращает взгляд на бумагу и, подумав несколько секунд, все же решается спросить.       — Слушай, а тебе совершенно случайно не нужна модель для… — он немного мнется, прежде чем заканчивает предложение, — рисования…не знаю, с натуры? — Сережа снова зависает, но понимает, что такой шанс выпадает не каждый день, даже если (Сереже почему-то кажется) Олег согласился бы на это в любое время.       — Да, да, конечно, я с радостью, — быстро тараторит Разумовский, но пресекает себя, осознавая насколько странно выглядит со стороны: как шустрая рыжая белка, которая бежит запасаться на зиму. — Когда тебе будет удобно встретиться?

***

      — Который по счету рисунок ты уже делаешь? — спрашивает Олег, отрывая взгляд от книги. Прошло уже несколько месяцев с момента их знакомства, и за это время успело поменяться слишком многое. Опустим моменты о том, как они стали лучшими друзьями, единственной опорой и поддержкой друг для друга и о том, как они смогли выбить себе общую комнату на двоих. Они проводят все свое время вместе, и ни Олег, ни Сережа не устают от этого и, кажется, никогда не устанут.       Однажды Волков почти всю ночь думал о том, что это просто невозможно. Он знал это «рыжее хаотичное нечто» от силы месяца три, но ощущались эти три месяца, как вся жизнь. Словно он родился, и его сразу же приставили к Сереже. «Родственные души, черт возьми», — как-то грустно усмехнулся Олег и перевернулся на другой бок. В тот же день он начал осознавать, что все происходящее в их взаимоотношениях, давно перешло невидимую черту, чтобы продолжать настаивать на идее «мы просто друзья, ничего больше». Дойти до мысли о своих чувствах он не успел, потому что умиротворенное сопение Разумовского с соседней кровати является лучшей колыбельной на свете.       — За сегодняшний день четвертый, но я не виноват в том, что ты так прекрасно выглядишь, особенно когда в твоих волосах запутываются солнечные лучи, — Разумовский говорит это от чистого сердца, совсем не думая о своих словах, но, когда смысл сказанного доходит до него, он испуганно поднимает взгляд на Олега и краснеет. — Ну, то есть, я имел ввиду…       — Так уж и прекрасно я выгляжу? — перебивает Волков с некой усмешкой в голосе и встает со своего места. Он подходит к Разумовскому, покрасневшему еще сильнее, и садится прямо перед ним, забирая скетчбук. Портрет, как всегда, прекрасный, как всегда, волшебный и идеальный. — Ну так…?       Сережа возвращает сознание в свое тело. Он немного откашливается, облизывает губы, прекрасно понимая, что ответить, и в этот раз его не может остановить даже страх.       — Прекраснее всего на свете, — тихо шепчет он, чтобы это смог услышать только Олег. Смысла в этом особого не было: они все равно находились в комнате совершенно одни.       — Даже прекраснее «Венеры» Боттичелли? — Олег улыбается, вспоминая, как Сережа был воодушевлен, когда впервые обратил внимание на картину. «Олег, ты не понимаешь, это настоящее искусство! Искусство во всем проявлении этого слова! Такие шедевры, как «Рождение Венеры», не сможет повторить никто! Боттичелли — гений не только своего времени, но и нашего!». Он придвигается к Разумовскому еще ближе, и между их лицами остается сантиметров десять. Эта близость заставляет Сережу задержать дыхание на несколько секунд, прежде чем ответить на вопрос. — Даже прекраснее «Венеры» Боттичелли, — на выдохе отвечает он. Олег склоняет голову в немом вопросе. «Могу ли я…?». Сережа кивает и поддается вперед.       Их губы встречаются, дыхание перехватывает, и это ощущается так правильно, будто они были созданы для этого. Олег опускает руку на бледную шею Сережи, нежно и трепетно поглаживая ее большим пальцем. Они целуются долго и чувственно, пытаясь вложить в этот поцелуй все, что держали внутри себя. Иногда они случайно сталкиваются зубами от переизбытка страсти и нежности, которые охватывают их и с каждой секундой становятся все больше.       Они отрываются друг от друга, только когда в легких почти не остается кислорода. Они не говорят ни слова, просто смотрят друг на друга, пытаясь отдышаться. Хотя им и не нужно ничего говорить, тишины и взглядов хватает, чтобы ощутить повисшую в воздухе фразу «я люблю тебя» почти физически. Олег смотрит на Сережу, и в голове застывает одна единственная мысль. «Нет никого прекраснее «Венеры» Боттичелли, кроме тебя».