О, мой застенчивый герой.

Иногда, Ванда не понимала свою девушку. Она часто цитировала какие-то стихи. Наташа говорила, что это русская классика, даже одну строчку набила в тату. "Это песня последней встречи.." - эти строки совершенно ничего не говорили Ванде. Последние месяцы любимая просто угасала. И все чаще разговаривала вслух, даже не с ней, не сама с собой, а просто вслух. Иногда тихо, без единой эмоции на лице, а иногда с диким огнем в глазах, почти крича и заливаясь слезами цитировала Блока, Ахматову и Цветаеву. Наизусть, целые сборники! Она готовила кофе и приговаривала :

О, мой застенчивый герой,

ты ловко избежал позора.

Как долго я играла роль,

не опираясь на партнера!

К проклятой помощи твоей

я не прибегнула ни разу.

Среди кулис, среди теней

ты спасся, незаметный глазу.

Но в этом сраме и бреду

я шла пред публикой жестокой —

все на беду, все на виду,

все в этой роли одинокой.

О, как ты гоготал, партер!

Ты не прощал мне очевидность

бесстыжую моих потерь,

моей улыбки безобидность.

И жадно шли твои стада

напиться из моей печали.

Одна, одна — среди стыда

стою с упавшими плечами.

Но опрометчивой толпе

герой действительный не виден.

Герой, как боязно тебе!

Не бойся, я тебя не выдам.

Вся наша роль — моя лишь роль.

Я проиграла в ней жестоко.

Вся наша боль — моя лишь боль.

Но сколько боли. Сколько. Сколько.

А потом, могла начать новый стих, резко оборвав в конце.

Уже рассвет темнеет с трех сторон,

а всё руке недостает отваги,

чтобы пробиться к белизне бумаги

сквозь воздух, затвердевший над столом.

Как непреклонно честный разум мой

стыдится своего несовершенства,

не допускает руку до блаженства

затеять ямб в беспечности былой!

Меж тем, когда полна значенья тьма,

ожог во лбу от выдумки неточной,

мощь кофеина и азарт полночный

легко принять за остроту ума.

Но, видно, впрямь велик и невредим

рассудок мой в безумье этих бдений,

раз возбужденье, жаркое, как гений,

он все ж не счел достоинством своим.

Ужель грешно своей беды не знать!

Соблазн так сладок, так невинна малость

нарушить этой ночи безымянность

и все, что в ней, по имени назвать.

Ванда часто просила ее объяснять, что несет в себе каждые строки, кому были посвящены. Или мисс Романофф могла идти по тихим, вечерним улицам, приобнимая ведьму, и напевать:

Так беспомощно грудь холодела,

Но шаги мои были легки.

Я на правую руку надела

Перчатку с левой руки.

Показалось, что много ступеней,

А я знала - их только три.

Между кленов шепот осенний

Попросил : "Со мною умри!"

Тут брала слово Ванда, уже заучившая этот стих, самый любимый из репертуара русской принцессы :

- Я обманут моей унылой,

Переменчивой, злой судьбой "

Я ответила: Милый, милый,

И я тоже, умру с тобой!

Заканчивали они вдвоём.

- Это песня последней встречи, я взглянула на темный дом.

- Только в спальне горели свечи, равнодушно желтым огнём.

Возможно, она не понимала всей глубины" великого и могучего", однако, именно эти слова сближали их. Ванда любила Наташу так же сильно, как и эту особенность, да и сама со временем погрузилась в мир русской классики. Чуткий, мрачный, наполненный разными эмоциями и переживаниями. Совсем как люди.