раскраски для взрослых

— Тебе стоит больше рисовать с натуры, знаешь? Не знает. У него намечается пейзаж на Марсе, как дополнение к портфолио. — Мне нравятся шахматные доски, двусмысленно. Это первое, что попалось ему на глаза. Просто мы часто ищем второе дно там, где его нет, или просто нелепо приписываем его куда-то, чтобы казаться сложными. В любом случае, Юнги просто нарисовал доску. Хуй тебя поймёшь, когда ты в выпускном классе. *** — Ты должен сам задавать себе планку. Это единственное, с чем Юнги может согласиться, слушая речь нудного историка о том, что он мыслит незрело и нечленораздельно. От мужчины воняет землёй, пропитанной тысячелетней мочей и очень плохим пивом, поэтому Юнги был не в состоянии его воспринимать. — Ты ведь умный мальчик. Ты можешь достичь большего, поплыть против течения, но незнание моего предмета и неумение формулировать свои мысли тебя никуда не приведут. Незнание кучки лидеров и других шишек, запечатлённых в рыжем мраморе. Мин с удовольствием насадил бы голову каждого на длинный штык. — В ответ на мои вопросы ты просто блеешь. Ты сам не понимаешь, о чём говоришь. Это неуважение ко мне, да и к себе тоже. Вам бы помыться. Юнги покидает класс, вежливо попрощавшись. Мягко прикрыв дверь, он зажимает лицо в ладонях, часто и быстро дышит. Потому что он тоже человек. *** Проблем нету. Проблемы есть. Проблемы-проблемы-проблемы. Проблем нету. Юнги рационально делит свою жизнь на такие отрезки, пока наручник больно натирает кожу на запястье. Ему так хочется поссать, что он сейчас разрыдается. Даже если он обмочит себе штаны, это вряд ли станет пиком унижения. Юнги и так приковали к батарее средь бела дня. Он дёргает рукой в сотый раз, метал в сотый раз проезжается по раздражённой коже. Боль хочется счесать. Нет ничего хуже, чем быть прикованным к батарее. Ни пошевельнутся, ни сходить в туалет, даже покончить с собой от стыда никак. Мину так нужно поссать, что его начинает потряхивать. Он сдерживается с последних сил. Хотя бы эту битву он не должен проиграть. Дверь в комнату резко открывается, едва не слетает с петель. Перед Юнги стоит человек, которого он поклялся себе ненавидеть до конца своих дней. — Хватит с тебя, наверное. Онемевшая рука безвольно соскальзывает из захвата холодного метала и падает на колено. По углам комнаты гуляют сквозняки. Он всё ещё не может привыкнуть : каждый раз, как впервые. Нет ничего хуже, чем бояться родителей таким же животным страхом, как и в раннем детстве. *** Куда, почему и как — у Намджуна сраный коэффициент интеллекта достигает ста сорока восьми, но на такие базовые вопросы у него никогда не находиться ответа. Юнги знает Кима с того времени, как они высыпали порошок с шипучих конфет и игрались в героиновых наркоманов, а ещё пытались курить чайные листья. Мин помнит его с жёсткими каштановыми кудрями и зализанными гелем иссиня чёрными волосами. Платиновый блонд очень идёт другу, но Юнги никогда не признает этого вслух. Они едут с незнакомыми парнями на электричке в не менее знакомую точку. За окнами плывёт пыльный душный город, утопающий в солнечной радиации. Нудно. — На следующей остановке подберём Чон Хосока, — невзначай бросает Джун. — Кого? — недоумевает Юнги. — Кого-кого, надежду центральных улиц. Брейкдансер на картонке, сечёшь? — Это тот, что по асфальту прыгал, как чертова лягушка, — добавил сбоку Тэхён. Намджун бросил на него грозный взгляд, и младший Ким демонстративно натянул шапочку на глаза. — Его? Серьезно? Откуда у тебя столько связей? — почти что возмущённо спрашивает Мин, но Намджун в излюбленной манере пожимает плечами. За окном начиналось лето, хоть весна ещё не успела достигнуть своего пика. Юнги почувствовал тяжёлый взгляд на своём запястье. — Мне жаль. — Тебе не стоит говорить это каждый раз. Младший качает головой и придвигается вплотную, касаясь своими бёдрами и лодыжками чужих, якобы подчеркивая значимость своих слов. — Тебе правда стоит съехать, хён. Юнги раздражённо цокает. — У меня нету денег и есть одна мечта, которая вряд ли сбудется. Куда я могу деться? Это ловушка Джокера, — он невесело смеётся. Внезапно их внимание привлекает вошедший в вагон парень с шапкой красных волос и длинным коренастым телом. Кожа на его чёрных конверсах была погнутой из-за того, что тот постоянно становился на носки и делал круговые движения пятками, а на фоне белой футболки с принтом лица Нельсона Манделы болтался пацифистский значок. — Аньё, помидорка, — Намджун в открытую пренебрёг уважением к старшему. Ребята порывисто обнялись. — Думал, ты будешь старше, — не удержался от комментария Юнги. — А ты кто? — Юнги Мин. Для тебя хён, — Намджун быстро загладил недоразумение и уселся рядом с Хосоком, прямо напротив Юнги. Тот быстро спрятал оголённое запястье от цепкого изучающего взгляда Чона в рукав чёрной толстовки. Жаркий сухой Сеул, окаймлённый не менее сухим горным хребтом, встречает их гадким солнечным светом, сразившем Юнги наповал. — Хён, да ты сияешь! — Завались, попрыгунчик. *** — Я голоден. Большое оранжевое солнце горит на всевозможных зеркальных поверхностях, окунается в реку Хан и лижет лобовые стёкла машин. Рисовое вино довольно урчит в пустых желудках. — Возьми это, — Юнги достаёт «дудку» с базиликовым наполнителем и протягивает её немного растерявшемуся Хосоку. Тот недоуменно смотрит на Намджуна. — Ну а ты то как думаешь, почему я ем нечасто, Хоби-ши? — Ким оборачивается к Мину, — Он ведь танцор, не слишком ли? — Тогда пусть дудит не в затяг, а просто набивает дымом рот, тоже мне проблема. Хосок принимает угощение, а Намджун громко хмыкает. — Ты сегодня как никогда щедр, хён. — Мне не жалко. Главное, не пропускай дым в горло, — Хосоку. Они сидят на больших камнях, устроив ягодицы под неудобным углом. На фоне играет что-то незнакомое с постепенно нарастающем гулом бас-гитар. — Пойду разомну жопу, — Намджун с кряхтением направился к кучке остальных изгоев. Вот уже прибавился шум барабанов, и Юнги блаженно прикрывает глаза. Я хочу, чтобы меня боготворили Я хочу, чтобы меня боготворили Чон зашёлся резким кашлем. — Осторожнее, — Юнги чувствует странный прилив нежности, как и любой другой курец со стажем, когда слышит кашель новичка. Хосок опять жадно присасывается и продолжает пускать небольшие облачка, — Без фанатизма. Хочу, Я хочу, Я хочу, чтобы меня боготворили — Хён, смотри. Мин следит за указательным пальцем младшего, указывающем на пушистого котёнка, карабкающегося на дерево. — Ну? — Всегда поражался моторике котов, — голос Хосока немного неважный, после нескольких шотов из него будто высосали всю энергию. — А что будет, если их напоить? Смогут ли они так же карабкаться? — Разве я похож на Нейвер? Хо досадно встряхивает рукой и отворачивается. Юнги некоторое время сидит, а потом всё таки решается устроить руку на плече младшего в примирительном жесте. И сразу же её одёргивает, опять почувствовав на себе изучающий взгляд. — Мы можем поговорить о твоём запястье, — скорее утверждает, чем спрашивает Хосок. Мин опять прячется в панцирь. — Зачем тебе это? — Я хочу помочь тебе. — Ты меня совсем не знаешь, почему? — всё больше настораживается Юнги. Слишком много внимания. Затяжки младшего гораздо улучшились. Он полностью поворачивается к Мину, сложив ноги в безупречной позе лотоса и чешет подбородок. — Ну, — мычит Хо, — Ты необычный такой просто. Хочешь казаться холодным и неприступным, хотя если найти к тебе правильный подход, то оказываешься очень даже хорошим. Но даже не смотря на это всё, ты всё равно кажешься сложным и не пытаешься сделать так, чтобы тебя понимали, — Чон мягко просовывает Юнги в руку электронку и снисходительно улыбается. — Ты мне симпатизируешь. Юнги остервенело стучит ногтями по пластиковой поверхности, опустив взгляд. — Допустим, мне приятно. А тебе какая с этого выгода? Хосок молчит. — Нету выгоды — нету смысла, — подитоживает Мин. — Мне кажется, что ты хочешь быть услышанным, — пытается Хо. — А я думаю, что ты бухой. *** Юнги никогда их не любил. Ни маму, ни папу. Были, правда, моменты, когда его скупое детское сердце волновалось за мать, когда она сидела за рулём, потому что отец выпивал. Много лет спустя Юнги однажды узнал, что тот попал в аварию и хромал, а он этого не заметил. Но это было чем то настолько редкостным, что Мин уже и забыл каково это — волноваться. На протяжении детства и юности его преследовала догадка о том, что он пользуется своими родителями и не дарит им ничего взамен. В начале он ненавидел себя за подобные мысли, а позже постепенно начинал свыкаться с ними, пока они крепко не укоренились у Юнги в голове. Он никогда их не любил. И когда он крупицами своего сознания цепляется за мельтешащий, словно бабочка на карусели, образ батареи, наручников и накренившегося над ним отца, он не чувствует ни боли, ни сожаления, ни отрезвляющих уколов совести. — Когда? — коротко спрашивает тот, пытаясь уловить хоть что-то в пустых, как два бездонных колодца, глазах. — Прошу тебя, скажи мне, когда ты перестанешь это делать? Юнги хорошо, как никогда. Потому что в этой комнате именно он не чувствует любви. Ему так легко от этого осознания, будто он сейчас взлетит и унесёт с собой эту батарею. Даже чересчур легко, но мы всегда опускаем это слово. Он не замечает, как комната пустеет. Ещё целых четыре часа он не будет замечать ничего. *** — Что ты хотел передать этой картиной? — Ничего. Юнги хочется, чтобы сраная шахматная доска материализовалась из его телефона, и он мог шандарахнуть себя ею по голове. К чему эти детали Хосоку, у которого бошка томатная, а кремовая толстовка на уровне копчика толстыми красными нитями буквально кричит «ТОЛЬКО БОГ МНЕ СУДЬЯ»? — Но часть фигур лежит на доске и они смешаны, — неуверенно донимает его Чон. — Я просто нарисовал, как было. Видимо, кто-то был взбешён партией. Юнги закрывает pdf файл со своим портфолио и прячет телефон в карман. Со своего последнего собеседования он не рисовал от слова совсем. Даже к пейзажу на Марсе не притронулся. Зачем показал Хо свои картины, если даже Намджун не все видел? Он не знает. Как так получилось, что они опять отстали от всех и идут рядом? — Зачем тогда людям рисовать, — вновь начинает младший. — Зачем писать и петь песни, если в них не заложен какой-то смысл? Ты же чувствуешь что-то, когда рисуешь? Даже если ты на автомате срисовывал неживой предмет, у тебя же были какие-то побуждения? Мин громко вздыхает. — Нашёл себе психоаналитика на голову. — Картиноаналитика, — самодовольно поправляет Хосок. — Вы, аудитория по ту сторону полотна, только и пытаетесь всучить нам своё высокое мнение о искусстве. Вываливаете миллионы вон на абсурд, нарисованный психами. Чон выпускает облако дыма, но в этот раз уже из лёгких. Юнги очерчивает его острое лицо хмурым взглядом и отбирает «дудку», чтобы самому затянуться. — Насчёт аукционов я согласен, там деньгами, как хуями меряются. Группа парней впереди во главе с Намджуном аккуратно вышибли дверь на крышу. Юнги спрятал сигарету в карман и поправил маску на лице. — Друзья-китайцы неожиданно прислали нам новую порцию смога, — Ким прокомментировал ситуацию приглушённым из-за ткани голосом. По очереди ребята вылезли на открытое пространство. Юнги помог немного заплетающемуся Чону выкарабкаться, потянув за руку. Улицы опустели и погрязли в ядовитых испарениях. Из серого океана пробились наружу лишь верхушки небоскрёбов и бизнес-центров. Видимость была едва ли удовлетворительной. Юнги шёл немного впереди и краем глаза следил за Хосоком. В конце концов он сдался и поравнялся с ним. Его не могло перестать грызть что-то изнутри. — Мне кажется, что мы навернули тебя на путь зла, — пробурчал старший, улавливая взгляд осоловевших глаз. — Я тебя порчу. Младший улыбнулся, не ответив ничего на это, а у Юнги продолжало сжиматься сердце. Почему он никогда не чувствовал подобного, когда Намджун травил себя? Да, они делали это вместе, но почему Юнги не было его жалко, не хотелось его защитить, из-за того, что Ким младше? Тем временем, вышеупомянутый бурно обсуждал тему гомосексуализма в хип-хопе. — Тайлер зэ Криэйтор в своём дебютном лонгплее упомянул слово «педик» двести тринадцать чертовых раз, а когда Фрэнк Оушен совершил каминг-аут, тот поддержал его! Люди, сука, меняются, — буквально сплюнул Ким. — Иногда он бывает чересчур эмоциональным, — оценил происходящее Юнги и смущённо почесал затылок. — Но он по делу говорит, — Хосок внезапно закидывает руку на плечи парня и опирается на него, останавливая. — Разве ты не интересуешься темой квир-сообщества? Он смотрит так прямо и открыто в тёмные омуты глаз Юнги, будто сейчас выцедит из него всю душу. — Я просто предпочитаю не думать об этом, — немного нервно сглатывает Мин. Хосок отводит взгляд и немного разочарованно качает головой, будто Юнги не соответствует его стандартам. Они заметно отстали от других. — Знаешь, почему многие фигуры на твоей шахматной доске перевёрнуты? — он возвращает старшему теперь полностью отрезвевший взгляд. Тот недоуменно вскидывает брови. — Потому что, ты сейчас находишься на раздорожье. И понятия не имеешь, что делаешь со своей жизнью. Это же очевидно. *** Вы думаете, что Юнги раздумывал над словами Хосока и посмотрел на картину под другим углом? Да пошёл он нахуй! Прозрачные в оранжевых бликах столбы электростанций, будто сотканные с проволоки, провожают машину. Папа спереди молчит, время от времени бросая беспокойные взгляды на своего сына через зеркало заднего вида. Они так давно не ездили куда-то вместе, вдвоём. Ещё больше времени прошло с того момента, как Юнги в последний раз садился на переднее сидение. Поймав взгляд Мина-старшего, младший демонстративно натягивает куртку на раненные запястья. Тот приоткрывает рот, чтобы выпустить наружу давно заезженное «Пойми, Юнги, это для твоего же блага», но это ничего не поменяет. Они останавливаются, чтобы влить в машину порцию дорого бензина. Юнги отходит немного в сторону и курит, зная, что скрываться уже давно нету смысла. Притаптывает бычок круговыми движениями. Я хочу, чтобы меня боготворили. *** — Знаешь, когда я впервые попробовал, то почувствовал себя так, будто исповедую все религии мира. — Если тебе кажется — тебе не кажется, Тэхён-а, — смеётся Намджун, а младший откровенно дуется. — Не волнуйся, когда-то тебя будут воспринимать всерьёз, — Юнги устраивает свою длинную руку с узловатыми пальцами на голове Кима и неосознанно массирует мягкую кожу. — Тебе не стоит думать об этом сейчас. Когда Мин впервые попробовал, у него появилось такое странное чувство в низу живота, когда ты падаешь и бабочки внутри проваливаются, а органы разлетаются в стороны, как кегли во время страйка. У каждого человека своя уникальная интерпретация. — Это нормально вплоть до того момента, пока ты не становишься фанатиком, — уже с более серьёзным выражением подмечает Намджун. — У меня был знакомый, который отрастил себе волосы на подобие Иисуса. Он размышлял об очевидных вещах, типа Мультивселенной или того самого Парня сверху. Хуже всего было то, что ему даже не пришлось внушать некоторым людям свою гениальность, что доказывает, насколько деградирует наше поколение... Дверь в комнату резко распахнулась, чуть не слетев с петель. Юнги вздрогнул, прогоняя неприятные флэшбеки. На пороге застыл Хосок. Он казался менее солнечным чем обычно. На нём висела серая футболка с растянутыми рукавами, а шею обвила скромная змеистая цепочка. Его растрёпанные волосы и красный след на щеке свидетельствовали о том, что он недавно подорвался с кровати. — Хён? Не думал, что ты придёшь, — голос Кима звучал немного виновато, но Чон не слушал его. Он смотрел прямо на Юнги, а потом медленно опустился взглядом по его руке на голову Тэхёна. Мин одёрнул её, будто почувствовал, что делает что-то неправильно. — Присоединишься к нам? — Не сейчас, простите, — пробормотал Хосок и ушёл, скрипя своими кедами. В комнате повисла тишина, только где-то в углу гудел вентилятор, а из кухни доносились приглушённые голоса и Блад Орэнж из колонки. Тэхён опять подставил голову под ладонь Юнги, но тот только покачал головой. Он повернулся к Намджуну. — Между вами всё хорошо, ребята? — Ким кивнул в сторону двери. — Думаю, он хотел что-то мне сказать, — Юнги поднялся с кожаного дивана и неуверенно вышел в коридор. Это было...странно. Он искал едва ли знакомого парня в неадекватном состоянии, перебирая ногами в воде. Каждый шаг требовал дополнительных физических усилий. Когда Мин добрался до гостиной, он балансировал на грани коматоза. Ему стоило остановиться и присесть, наверное, но почему-то желание найти Хосока оказалось слишком сильным. У Юнги было плохое предчувствие. Младшего не было нигде. В плане, он не обнаружился ни в гостиной, ни на кухне и прихожей, его не вдавили в стену в коридоре, и не затрахали ни в одной из спален хозяина апартаментов. В отчаянии, Юнги обратился к парню, разгуливающему с бонгом. — Не видел такого, — Юнги провёл рукой по своим чёрным волосам, отчаянно пытаясь вспомнить название цвета. — Такого...помидорного, сука. Незнакомец громко заржал, обнажая ряд жёлтых зубов. — Красная Шапочка? Вроде в ванной. Чертыхнувшись вместо благодарности, Юнги взял курс на белую дверцу, пытаясь освободиться от тревожных мыслей. Ничего плохого ведь не могло случиться. Хосок не такой. Он коротко постучался, с облегчением обнаруживая какое-то движение внутри. Правда Чон не особо спешит открывать, поэтому он наваливается на дверь всем весом. И падает прямо на грудь слегка ошарашенному Хосоку. Тот мигом обхватывает его в районе рёбер и помогает восстановить равновесие, но никак не может угомонить дурацкий трепещущий орган внутри. Юнги делает пару жалких попыток вникнуть в происходящее : случайно трётся головой о чужую грудь, случайно водит носом по немного влажной шее и так же случайно вдыхает запах младшего. От того веет искусственной корицей и яблоками, а ещё живым потом. Красные пряди липнут к блестящему лбу, а взгляд карих глаз-пуговок слегка расфокусирован. Он не вписывается в эту обстановку. Он слишком потерян, даже если кажется расслабленным. — Трава? — голос Юнги такой же обломленный, как и он сам в данный момент. Он резко тянет футболку младшего на себя, яростно впившись в неё пальцами. — Зачем ты это сделал? Хосок сжал губы в тонкую линию, их уголки досадно приспустились. Как бы он не старался, его лицо, в частности рот, всегда выдавали все его эмоции. — Это я должен спрашивать зачем, — злобно шипит он и нависает над хёном, грязно пользуясь своим преимуществом в росте. — Я должен узнать, почему не могу избавиться от образа трупа, находящегося напротив меня. — Какого нахуй трупа... Хосок порывисто цепляет Мина за подбородок и поворачивает его лицо к себе, немного впиваясь ногтём большего пальца в кожу. — Зачем ты употребляешь, хён? Какого исхода этой забавы ожидаешь? Хочешь откинуться после экзаменов? — в голосе младшего столько сдерживаемой боли и обиды, что Юнги не знает, что с собой делать. Он молчит, когда его щека алеет от звонкой пощёчины. Он не комментирует скупую слезу, оросившую раненную щеку. Он надолго запомнит стены ванной мягкого болотного цвета и тот момент, когда его наркотический мир начинает затапливать кроваво-красным, цветом тревоги. Когда Юнги не в себе, он не в состоянии контролировать свои эмоции и пропускает их в свой искажённый рассудок. И оказывается замкнутым в своей же ловушке. Тревога цвета волос Хосока. Юнги никогда не любил красный, он побуждал в нём что-то неприятное, вскрывал душу. И Хосок был таким же. Его пальцы, неожиданно такие же кровавые, теперь сжимают запястья Мина, спрятанные под чёрными напульсниками. Младший отчаянно борется с желанием сдёрнуть их. *** Возможно Маслоу и его пирамида таки чего-то стоят : Юнги застопорился уже на второй ступеньке из-за неуверенности в собственной безопасности. Довольно неприятно быть не в состоянии продвигаться дальше. Потому что жизнь течёт : недоработанное портфолио Юнги тоскует, его незастеленная кровать тоскует, его телефон без новых уведомлений тоскует. В отчаянии Мин хватается за пакостный карандаш и его несёт по пропорциям едва ли знакомого лица. Его и Айвазовского разделяет слишком много всего, но чем-то эти парни всё таки связаны. Рисовать Хосока — это как рисовать море. Чон в в состоянии штиля, крупного волнения, восьмибалльной дрожи. Юнги помнит только шторм. Он спиной чувствует присутствие отца. Наученный горьким опытом. Сегодня тот не будет подвергать Юнги никаким пыткам кроме тяжёлого, будто грозовая туча, сожаления. Его разбавляет тихое шуршание графита и резкий треск стержня. *** Юнги почему-то так стыдно. Они стоят на остановке и ему не удаётся прекратить этот поток затяжек, сигареты тлеют в урне, а натренированные пальцы Намджуна сворачивают самокрутку с яблочным табаком. — Яблоко немного просохло, — он сдувает с лица белую прядь и протягивает угощение Мину. Юнги опять затягивается, машинально выпуская дым через ноздри. Ему так стыдно, что он вообще ничего не чувствует, просто не может насытится. Они стоят на остановке под небом оттенка baby blue, поглотившем солнце, точь в точь, как Хосок на противоположном конце свою жизнерадостность. От его точёного профиля веет холодом в сторону Юнги, а последние лучи оптимизма исчезли за тонкой полоской губ. С чему это ему дуться? Хочется окликнуть и потянуть Чона за дурацкое худи, с новой бредовой надписью : «ЕШЬ КИСЛОТУ, БОЙСЯ БОГА». Какая ирония. — Неужели я правда такое сделал? — отупело переспросил Юнги. — Говорю тебе, хён, ты пристал к Хоби-хёну, пока он уплетал нагетсы. Начал ныть о том, что целую вечность не ел курочку в кляре, а он тебе даже соус предложил, — Намджун громко фыркнул. — И всё это время ты орал ему на ухо : «Ебать, сервис!». Бедняга даже побледнел. А в конце ты ещё обьявил, что вряд ли это вспомнишь. Мин сделал ещё одну нервную затяжку и зарылся пальцами в волосы. — И это произошло позавчера? — Позавчера, на баскетбольной площадке. Там, где такие же как ты обдолбанные пытаются делать слэмданки. Думают, что они птицы, — Намджун задумчиво пускает дым прямо в лицо Юнги и даёт ему несильный щелбан. — Вспомнил? — Не распускай свои лапищи при хёне, — Мин грубо толкает того локтем в живот. Намджун игнорирует замечание и резко опускает свою ладонь на шею старшего, чтобы привлечь внимание. — И всё же, несмотря на твоё хуёвое поведение, он остаётся на твоей стороне. Юнги заходиться гортанным кашлем. — Чего? — Он слишком хорош для тебя, хён. Смотри не проеби свой шанс, а то у Хоби нехуёвое магнитное поле, глянь, сколько людей лезет кентоваться, — Намджун резко разворачивается в другую сторону, оставив Мина переваривать всю услышанную дичь. Солнце кажется нам большим, потому что находится ближе, чем другие звёзды. На самом деле оно маленькое. Если отойти подальше, то оно вовсе раствориться в кофейной гуще космоса. Чем дальше Хосок находиться от Юнги, тем больше его хочется защитить, тем меньше тепла старший получает. Если поместить того слишком близко, то можно колоссально обжечься. Надо просто найти золотую средину в этой несуразице. Зачем это Юнги? Он смотрит на проворную фигурку, теперь уж точно окружённую зеваками. Хосок делает плавный «пистолетик», оседает, кружиться на колене, кувыркается назад и приземляется в идеальную позицию. У Мина скудный словарный запас в плане танцевальной терминологии, и он просто ассоциирует происходящее со всем, что приходит в голову. В конце концов парень ловит мимолётный взгляд Чона просто перед тем, как тот стягивает с себя злополучную толстовку и демонстрирует свою изящную угловатость. Наверное, Юнги нашёл того, кто сможет вернуть его в сознание. *** Сегодня Юнги точно не пойдёт домой. Его мутит, а ещё ему страшно, что в этот раз отец его не выпустит из плена родной батареи, потому что Юнги не идёт на встречу, для Юнги не существует его ультиматумов. А ещё на сигарете, на месте кнопки, алеют неясные пятна крови. Юнги удивлённо проверил свои пальцы и ладони, осмотрел своё отражение в запотевшем зеркале на предмет ран, но ничего не нашлось. Он опять опустил взгляд на никотиновое лакомство, хрипло прокашливаясь, прислушиваясь к бульканью в горле, будто внутри прячется чудище. И оно в самом деле там пряталось, просто отсчитывало время до выхода наружу. Внезапно из одной из кабинок вылетает Хосок. Он мастерски притворяется, будто никого в комнате нету, быстро ополаскивает руки и скользит взглядом по кончику сигареты Юнги. А потом молча хватает того за руку и тащит за собой в крайнюю кабинку. Внутри благоухает настолько приятно, что язык не поворачивается описать. Юнги всё ещё тяжело дышит, позволяя младшему прислонить себя к хрупкой стенке и поднимает взгляд на чужое лицо. Между его пальцев тлеет злополучная сигарета. В глазах Хосока полопались капилляры, от чего его взгляд кажется страшнее, чем обычно. От него пахнет какими-то пряностями для тела, а по шее стекают солёные капли пота, что сразу же скрываться под белым воротом толстовки. Сегодня та сообщает всем : «ЛЕГАЛИЗИРУЙТЕ ЭТО». Здраво мыслить в подобной ситуации кажется невозможным, поэтому Юнги даже не пытается предотвратить движения чужих ловких пальцев, прокравшихся под рукава его лонгслива, очерчивающих бордовые рубцы на его запястьях. — Зачем тебе это? — беспомощно хрипит он, вздрагивая, когда Хосок обводит подушечками раны. Тот лишь молчит, изучая воспалёнными глазами пространство над головой Юнги, боясь опустить взгляд. — Разве тебе не похуй? — пытается опять Мин, но младший не отпускает. Тогда он решает пнуть того острым коленом в живот, но Чон предотвращает атаку и наваливается на хёна всем телом, сжимая его запястья, пока тот не начинает громко шипеть. — Ты делаешь мне больно, блядь! Ты не в себе. Отойди. — Извини, — Хосок резко его отпускает и прислоняется спиной к противоположной стенке. — Иди, хён. Юнги бы с радостью сорвался с места, но его всё ещё крупно потряхивает после того, как Хо сжал его руки, точно как в каком-то флэшбеке. И не от боли физической, а моральной, будто его кожу проткнули иголками. Интересно, каково это осознавать, что у тебя паническая атака? Мин остолбенел, будто его тело — это саркофаг, а душа бьётся о тонкие стенки как мячик для пинг-понга. Клетки наотрез отказываются функционировать, он лишь смотрит на Чона и хлопает ртом, как рыба, а по горящим щекам текут градом тёплые слёзы. На запястьях всё ещё покоится чувство чужой хватки, будто касания обжигающего метала тесных наручников. — Почему ты не идёшь, хён? Хён, — Хосок сокращает образовавшееся расстояние и притягивает старшего к себе за чёрную макушку, аккуратно придерживая того другой рукой. — Я не хотел делать тебе больно! — Знаю, — бормочет Юнги в его толстовку, давясь всхлипами и чудовищем внутри себя. — Вы все так говорите, а потом... — Что? Мин вдруг чувствует необъятную волну злобы и обиды. Он хочет проломить своей головой кости этому долбоёбу. А ещё он пиздец как устал. — Мой отец, — начинает Юнги. — Первоклассный засранец он. Это началось около четырёх месяцев назад. Нет, даже не около четырёх, мы запустили всё ещё после того, как мать ушла. Ну ушла так ушла, я думал папаша окажется более сильным. Он всегда хотел стать для меня идолом, — Юнги сплёвывает накатившее отвращение прямо на форсы младшего, но тот даже не вздрагивает. — И? — И? Хуи, блять. Он для меня никто. Может дело таки в переходном возрасте. Настал период, когда мы начали очень сильно ругаться. Сильно в том плане, что наутро я нихера не мог вспомнить, — Мин сделал паузу, ожидая услышать что-то типа «лажово», но вместо пустых слов Хосок массирует своими пальцами его выбритый затылок. — Я и сейчас ничего вспомнить не могу. Отец в шоке. — Ближе к делу, хён. Юнги вздрагивает и встречается взглядом с Чоном. Его голос твёрдый, но не резкий. Видимо, ни капли в рот пока что не брал. — Ты не находишь странным то, что мы опять выясняем отношения в толчке? — издевается Юнги, всё ещё чувствуя чужие пальцы на затылке, и возвращает голову в прежнее положение. Ему так легче. Хосок игнорирует вопрос и упрямо молчит, пока Мин не начинает чувствовать себя глупо. — Ладушки, — ему всё ещё хочется протаранить головой грудь младшего. — Мы ведь остановились на том, что мой отец слаб? Может мне и вправду не хватало матери, но обстановка дома казалась мне невыносимой. А ещё у меня были очень влиятельные друзья. Так что да, я начал принимать. Я начал принимать и отец был в ярости, злой, как Цербер, — Юнги сглатывает. — Он начал приковывать меня наручниками к батарее в качестве наказания. Поэтому у меня такие узоры на запястьях. Но проблема в том, что он начал применять это наказание когда его душе угодно. Теперь это не касается исключительно наркотиков, — Мин чувствует, как другая рука Хосока поглаживает его по спине. — И каждый раз я понятия не имею, как долго это будет продолжаться. Он уходит из квартиры на неопределённый срок, а когда возвращается и освобождает меня, всё время говорит : «Это для твоего же блага!». Если я начну жаловаться, Хосок-а, меня запрут в диспансере. Поэтому я должен ещё немножко потерпеть. Я почти закончил школу и хочу поступить на изящные искусства. Но сейчас мне кажется, что я не доживу до этого момента. Они молчат. И с одной стороны это нагнетает, а с другой Юнги чувствует благодарность за эту тишину, хоть и разбавляемую пьяным гулом извне. — Я не хочу возвращаться сегодня домой, — подитоживает Мин и жмурится, хоть его лица никто не видит. Хосок перестаёт его проглаживать и накрывает обеими руками, судорожно хватаясь за ткань белого свитшота. Юнги тянется ему навстречу, так же сжимая младшего в немного грубых объятьях. Живой кокон. У Мина всё ещё много вопросов к Хосоку, но он понимает что это взаимно. А ещё он делит эту тупую боль с Юнги, и старший убеждает себя, что это не притворное сочувствие. — Сегодня заночуешь у меня. *** — Веришь в регрессивную медитацию, хён? — Боже мой, мы ведь не будем говорить об этом? — В смысле? Что в этом такого? — Хосок скинул с себя одеяло и покинул скромный надувной матрас, чтобы открыть окно. Темнота поглотила все краски соцветий кизила под окнами, теперь их разве что можно варьировать по оттенкам чёрного. — Ну, — Юнги привстал на локтях, чтобы проследить за движениями Хосока. Он окулировал кровать. — На ночёвках вроде говорят о более существенных вещах, типа кто кого выебал или смотрят «Итэвон класс». — Если честно, — Чон обратно приземляется на свой матрас и фыркает. — Я о таком даже не думал. — А я не бывал на ночёвках. На адекватных ночёвках, имею ввиду. — Ты называешь это адекватной ночёвкой? Они слушают, как хрустит ветер в листве и пытаются поддержать разговор. — Мне чертовски нравиться твоя квартира, — тянет Юнги. В этих молочных простынях он был готов исповедовать гедонизм. Или это всё-таки из-за Хосока под боком? Юнги представил, как его огненные волосы рассыпаются на подушках. — Думаю, это просто из-за того, что я живу тут один, хён, — хихикает снизу Чон. — И всё-таки выживать одному несладко. — Почему? — Одиночество часто накрывает. Иногда соседи жалуются, особенно сверху. — Так ты же на последнем этаже. — А это уже совсем другая история, — зевает Чон. — Хён, давай спать. — Нет-нет! — сразу оживляется Юнги. — Не давай, мне всё ещё тревожно. — Ты под кайфом. — Это кайфом не назовёшь. И всё-таки Хосок не спешит засыпать. Юнги перекатывается на краешек кровати, лицом к младшему, чтобы окинуть его тяжёлым взглядом. — Расскажи о себе, — в голосе Юнги почти что слышится мольба. — Что угодно. Ты слишком много знаешь обо мне и теперь ты в долгу. Хосок смотрит ему в глаза, сомнительно прикусив губу. Темнота так же поглотила цвет его волос, но в сознании Юнги вокруг парня витают красные пятна. — То есть, что угодно? — переспрашивает тот. — Что угодно. Юнги отводит взгляд на стену напротив, изучает крючки для одежды, когда в воздухе повисает : — Я гей. И это заставляет пульс Мина участиться. Амплитудная дрожь отдаёт в кончиках пальцев. — Каково это? — внезапно осипшим голосом интересуется он. — Быть геем? — Да, — Хосок ломает его, и Юнги ведёт себя как бесстыдное клише. Чон опять замолкает, а Мин глотает удары своего сердца. — Знаешь это чувство, когда девушка смотрит на тебя в ответ? Вот ты пытаешься спровоцировать её, чтобы она остановила на тебе свой взгляд и ты внутренне ликуешь, — обьясняет Хосок и, о боже, если бы Юнги только казалось, что его голос становиться всё более вкрадчивым, а взгляд — глубже. — Только когда на месте девушки оказывается парень...не знаю, это как-то больше будоражит, что ли? Даже возбуждает. — Я понял. Тебе не обязательно было приводить пример с девушкой, — Юнги лёг на спину, чтобы не видеть выражения младшего. — Я правильно тебя понимаю, хён? — Понятия не имею, Хосок-а. Наверное, нам таки пора спать. И младший совсем не сопротивляется, потому что идея забыться на несколько часов сегодня кажется как никогда заманчивой. Юнги же просто нужно время, чтобы привести дыхание в норму. У него остался ещё один вопрос. — Почему ты поделился со мной именно этим? Чон громко зевает. — Сам говорил, что могу рассказать о чем угодно. — Да, но ты бы мог например объяснить, почему живёшь сам или танцуешь на улице, — Мин хочет высосать всё до последнего. — Ради всего святого, не прикапывайся, хён, — от усталости у младшего немного заплетается язык и он с трудом составляет логичные предложения. — Это просто определяет меня как человека. — Вот как. Перед тем, как отдаться выедающему глаза сну, Юнги тихо бросает : — Круто, что ты определился с этим. *** — И часто ты падаешь с кровати, хён? Юнги сопит прямо в подмышку Хосока, пока комнату медленно наполняет малиновое зарево. Из-за раздражения и тяжести от внепланового раненого пробуждения сна теперь ни в одном глазу. Скорее всего, он должен испытывать стыд из-за своей детской привычки и хосоковго одеяла, разделённого между ими двумя. От младшего отдаёт бессонной ночью, а матрас едва ли помещает их двоих. — Извини. — Ты даже во сне беспокойный, — голос у Чона по утреннему глубокий и хриплый. — Благо, я матрас прямо под кроватью расположил, только ты меня немного помял. — Извини. — Да брось. Тебе там вообще удобно, хён? Юнги мычит что-то нечленораздельное в районе чужой подмышки и сам себе удивляется, насколько всё-таки распустил руки при Хосоке. С другой стороны это вообще не имело значения — младший всегда почему-то оставался рядом. Надышавшись спёртым воздухом, Мин инстинктивно поворачивает голову в сторону противоположной стены и вздрагивает, громко выругавшись. — Сука, какого хуя у тебя на стене болтаются сраные медузы? — сплёвывает он, неосознанно прижимаясь к младшему. — Мерзость какая. — Это атмосферная тиллансидия, — Хосок обиженно отодвигается. — Она является эпифитом, ей не обязательно надо почва или горшок для роста, а питается воздухом. Не обижай моих малышек, — Чон привстал на локтях и бросил короткий осуждавший взгляд на старшего. — И всё же, никакого эстетического удовольствия не вызывают, — бормочет Юнги, отвернувшись. — Зачем тебе эти чудики? — Ухаживать за ними особо не надо, пшикнул два раза в неделю водой и подальше от солнца отодвинул, да и всё собственно. — Не любишь ухаживать за чем то? — Или пачкать руки в грязи, — Хосок ложится рядом опять. — Хочется чего-то живого в этой квартире. Утро тихое и тесное, оно играет с красными наэлектризованными прядями и ведёт по кончику носа Юнги, отчего тот моментально чихает. Вместе с чихом из него вылетает одна глупая идея : — Я могу быть чем то живым в этой квартире. Тишина перед первым раскатом грома. — Вот как? — в голосе Хосока проскальзывает неподдельное удивление, и Юнги начинает сдавать обороты, хоть и отчаянно пытается держаться до конца. — Ты дружишь с ебучими растениями, ты определённо нуждаешься в сокамернике. Мне тоже не нужна почва и горшок, — Мин боится смотреть в сторону младшего. — Ни с кем я не дружу...блять, дружу, и в твоём предложении нету ничего такого… — Я буду делать свой вклад в нашу совместную жизнь, вот только доделаю вонючее портфолио. Или я тебе не нравлюсь? Вопрос прозвучал резко, хоть и негромко, словно выпад катаной. Хосок закусил щеку, каждая мышца на его лице напряглась и затвердела, будто сделанная из глины. Юнги нащупал кое-что уязвимое и решил нагло надавить на это. — Совсем-совсем не нравлюсь Хосок-а? — он сел и наклонился над лицом младшего, чьи волосы буквально отдавали жаром, отчего щёки Юнги внезапно заалели. Это ведь просто азарт? — Не думай, черт возьми, а просто говори, как есть, — Юнги нахмурился и наклонился ещё ближе. — Ты ведь просто хочешь сбежать от отца, а я являюсь твоим единственным пристанищем, хён? — И как я могу это интерпретировать? — Как хочешь, — Хосок отворачивает лицо в сторону, чувствуя, как сердце отказывается продолжать выполнять свои базовые функции. Всё происходящее прямо сейчас это такая поеботень, что даже самое родное отворачивается, только Юнги пристально смотрит, будто осыпает лицо клеймами. — Скажи как есть, — повторяет он. Как сказать, если в голове пусто? Где его разум? Где-то там, в воде, Смотри, он плавает. Точно, как в песне Pixies. — Я не то чтобы жлоб, Юнги-хён, — Хосок не поворачивает голову. — Мои родители помогают мне со средствами, и я думаю, что ты неприхотливый. Мы сможем сжиться. Юнги кивает. — И ты мне нравишься, конечно же нравишься. В противном случае я бы безусловно помог тебе тогда, в клубе, но в конечном итоге оставил бы гнить в кабинке, потому что это меня не касается. Но сейчас мы делим с тобой один матрас, я даже позволил тебе упасть на меня и заставить проглотить инфаркт. Молча. Доволен? — Конечно. Ты меня убедил в том, что ты хороший соквартирант, я переезжаю, — безапелляционно заявляет Юнги и встаёт, глухо ударившись коленом о кровать. Он даже не замечает одежду Хосока на себе вплоть до того момента, как идёт в ванную отлить. Чон давит в себе желание развивать затронутую тему. *** Они выбираются в колледж Намджуна вместе. Чем больше времени Юнги проводит в квартире Хосока, тем меньше ему хочется выходить куда-то за пределы жилища, будто он с концами там остепенился, будто это его безопасная территория. Он старается как можно меньше раздражать младшего, даже слепил на занятии с керамики пепельницу и стал таскать её всюду за собой, чтобы не мусорить. Юнги так же приходиться часто наведываться домой, чтобы брать сменную одежду, поэтому встречи с отцом были неизбежными. — Я не вижу твоего будущего, Юнги. Думаешь, что весь такой независимый, раз съехал? — сопровождают его язвительные реплики с кухни. — Всё равно ты и твоё дальнейшее образование всё ещё зависят от моих денег, которые ты тратишь на всякое дерьмо. Правда забавно? — Тогда перестань меня финансировать. — Так ты называешь то, как я тебя обеспечиваю? Бомба замедленного действия. Осталось ещё немного. — Разве тебе не похуй? Если я для тебя такая обуза, почему бы тебе не выкинуть меня из дома? Зачем ты меня мучаешь? Что тебе от меня надо? — Юнги на самом деле не понимает. Каковы мотивы мужчины с его лицом и характером? Бессилие и незнание заставляют Юнги ненавидеть отца всё больше и больше. Ему хочется снять с его головы скальп кухонным ножом, либо самому заколоться. — Я знаю, что ты злишься на меня настолько, что хочешь меня убить. Мы слишком много всего запустили. Но ты должен помнить, откуда ты вообще взялся, научиться минимальному уважению. — Уважению к человеку, который приковывает тебя к батарее? — Ты ведь понимаешь, что с тобой по другому нельзя, не доходит,— отец качает головой и изображает улыбку. — Не понимаю. Я ничего не понимаю. Они идут в колледж к Наму. Сегодня на Хосоке болтается максимально нелепая футболка с единорогом, окружённым красноречивой надписью на английском. — «Долой патриархат»? — Почему бы и нет? — Хосок бросает возмущённый взгляд на старшего. — Мы должны быть внимательными к девушкам. В особенности, если ты считаешь себя натуралом. — Да нет, я в целом согласен с идеей, но не говорил, что являюсь натуралом. — И всё же ты не отрицаешь это. — Айщ, заткнись, легко быть геем! Чон посмотрел на него со странным выражением, будто вот-вот сорвётся. К счастью, они уже натолкнулись на Джуна и его маленькую компанию. — У меня сейчас окно, так что предлагаю выпить сидра, — он кивнул на пакет в руках и тенёк под большим деревом. Ребята устроились на траве, периодично попадающую под атаку полива, от того и влажную. Погода хорошая, спешить особо некуда, группа треплется ни о чём. Юнги глотает обжигающий горло напиток и периодически проверяет Хосока, который немного побледнел после его последнего замечания. Был ли Мин слишком груб с ним, может зацепил за живое? К компании внезапно подходит несколько незнакомых парней, и они добродушно предлагают выпить водки за компанию. Один из них очень крупный, высокий и толстый, быстро убеждает друзей принять участие в сомнительной афере и исчезает. — Думаю, он нас наебал, — расслаблено подмечает Юнги, пока на горизонте не появляется тот самый незнакомец с увесистыми бутылками. — Как видишь, ты ошибся, — ошарашено кинул Намджун и быстро вошёл в русло ситуации, раздав всем пластиковые стаканчики. — Нас ведь могут спалить.. — Разве не похуй? Всех с днём соджу! — Ким быстро вливает в себя прозрачную термоядерную субстанцию и неподдельно кривиться, пока все остальные повторяют за ним. Пустив ситуацию по течению, Юнги забывает обо всём, что его волновало. Он давно не пил. Мысли о Хосоке растворились в непроглядном пьяном омуте. — Помнишь, как тебя откачивали в Макдональдсе, хён? — смеётся ему в ухо Намджун, убирая с лица светлые пряди и ярко-ярко улыбается. — Это было две вечности назад, ты набухался и вдохнул травы. — Ой, не напоминай, гаденыш, — отмахнулся Юнги, но всё же его губ коснулась лёгкая ухмылка. — Я тогда очень гордился собой. — Думаю, что вся гордость ушла с последними каплями блевотины. Мин немного отодвинулся от ребят и лёг на траву, прохладно ласкающую затылок. Его потянуло на бредовые мысли о концепте своей жизни и фундаментальных понятиях, которые помещаются только в наших головах. Внезапно со стороны послышался странный шум, заставивший вздрогнуть сонные веки Мина. Он приподнялся на локтях и заметил крупного жирного громилу, принёсшего им водку, накренившегося над Хосоком, который устроился с краю. — Я сейчас могу достать нож. Я могу достать нож и справку от врача! И если я вас всех пырну нахуй, мне ничего не будет! — начал бешено орать он, пока Чон дрожал практически под ним. Юнги протрезвел и осторожно просунулся в сторону младшего, начав испытывать острое чувство тревоги. Она пронзила его сердце легко, как коктейльная шпажка. Никто из компании громилы даже не думал вмешиваться, ребята наоборот дружно сделали шаг назад и быстро рассосались по всем сторонам. Любой бы сделал так же. К счастью, бешеный обогнул Хосока и начал продвигаться дальше, так что Юнги молниеносно юркнул к младшему и притянул его к себе. — Хён, — его глаза округлились, а руки потряхивало. — Хочу домой. — Я вырежу ваши почки и поступлю в Национальный Университет Сеула! — всё не мог угомонится безумец. — Он просто больной на голову и пудрит нам мозги, не бойся, — в ответ Хосок помотал головой. — Тогда я пойду сам, — заявил он, но Юнги быстро подорвался за ним. Что-то внутри не хотело отпускать Чона одного. Когда они отбежали на безопасное расстояние и покинули парк, до Юнги дошло, что он бросил Намджуна и остальных. Но причина его резкого ухода неугомонно шла вперёд, практически не видя ничего перед собой. — Хо! Помедленнее! — Ноги у тебя не такие уж и короткие, хён, — последовало спереди, точно снарядом. Юнги прям отшатнулся. — Да что с тобой такое, блять? Не мог же этот долбоеб подавить тебя до такой степени? — Мне просто нужно домой. Я не просил тебя идти за мной. Мин не мог поверить своим ушам. — Две минуты назад всё было нормально! — Ничего не было нормально, хён. Либо оставь меня в покое, либо иди молча. Юнги немного отстал, поэтому, чтобы хоть как-то успевать, ему пришлось сменить скорость, отчего кожаные шлёпанцы беспощадно долбят его по пяткам. Он вспомнил вчерашнюю лекцию Хосока о том, что это недоразумение деформирует стопу, и переводит взгляд на обтянутую серой футболкой спину друга, следуя узкими уличками под покровом проводов. Только оказавшись в квартире, Хосок остановился и развернулся в сторону Юнги. Он никогда не умел контролировать свою мимику, поэтому подупавшие уголки рта говорят всё за него. — Что? Что случилось? — Мин отшвыривает обувь и становиться напротив младшего, взгляд у которого грустный, как у бездомной собаки. — Я говорил с родителями по телефону. Юнги хочется пошутить, типа «с кем не бывало, блять», но, судя по кислой мине Хосока, ему стоит промолчать. — И? — Я сказал им, что я гей. Вот это таки немного меняет ситуацию. — В смысле? Я думал, что они знают? — старший обеспокоено коснулся плеча Чона, всё больше тревожась. Младший немного повёл плечом, чтобы скинуть руку Юнги со своей нелепой футболки. — Они были не очень рады этому известию. Сказали, что не оплатят мне университет. — Блять. — Да, — Хосок нервно провёл рукой по голове, оттягивая горящие волосы. — А так же у нас наверное будет проблема с жильём. — Что ты имеешь ввиду? — Ну, скорее всего они перестанут меня финансировать совсем, так что придётся много работать. Или ещё могут меня выселить, а квартиру отдать сестре. — Думаю, твои родители ограничатся первым вариантом, — неуверенно возражает Юнги. — Они просто не захотят тебя видеть, я так понимаю. Не будут же мстить за твою природу? — А кто вообще знает? — в голосе Хосока столько отчаяния, как воды в Тихом океане, если и не больше. А ведь он был опорой Юнги всё это время. И теперь, по типичному сценарию, они должны поменяться местами, но Мин не способен на такое. Они упадут вместе? — Я не беспокоюсь за нас, хён, — Чон приподнимает уголки рта в натянутой улыбке. — Мы друг друга понимаем. Мы оба не хотим возвращаться домой. Но это чувство, — он поднимает взгляд на секунду, начинает быстро моргать, морщить нос и поджимать губы. — Когда ты знаешь, что у тебя есть пристанище, запасной вариант, люди, которые выслушают, — он отчётливо шмыгает носом. — И…и ты в какой-то момент резко теряешь всё, что было…будто почва ускользает из-под ног, я не знаю? Я просто должен был продолжать молчать? Парень опускает голову, беспокоя застоявшийся воздух рваными выдохами, пока острые черты лица орошают горячие слёзы. И это так страшно. Страшно настолько, что на каждый его выдох приходиться пять ударов сердца Юнги. Он стоит, беспомощно сжимая и разжимая руки, наблюдая за самой искренней и жалкой картиной в своей жизни. Хосок плачет как ребёнок, потерявшийся в супермаркете. Но самое страшное то, что Юнги тоже больно. Потому что он начинает…сострадать? Он будто впитывает в себя всю боль человека напротив, в итоге концентрируя в себе столько боли, что она почти что кажется материальной. Как огромная грыжа. И он даже не додумывается мысленно спросить у Хосока : «Зачем ты сделал это именно сейчас, когда у меня всё начало налаживаться?». А мог. У Юнги больше нету времени колебаться. Он заключает Хосока в объятия, хоть тот и начинает вырываться, потому что это кажется ему самым правильным решением. Разница в росте не позволяет ему прижать к себе младшего, как хотелось, поэтому Мин просто утыкается ему в плечо, ощущая вибрации от каждого вздоха Чона. — А ты, хён? — хрипит он. — Что я? — Ты не боишься меня из-за того, что я гей? — С чего это я должен бояться тебя, долбоёба кусок? — непоколебимость ответа пугает самого Юнги. — Я ведь могу приставать к тебе. Домогаться. Изнасиловать, в конце концов. Юнги резко отпрянул, ошарашено изучая лицо Хосока. — Ты ебанулся? — Возможно. Потому что, — Хосок наконец-то поднимает голову, демонстрируя опухшее от слёз и соплей лицо. — Я кажется люблю тебя. У Юнги внутри что-то перестало функционировать. Приём! — Даже не кажется. Я люблю тебя до посинения! И теперь я точно покажусь тебе самым стереотипным геем в мире, — продолжает лепетать Чон. — Мне больше нету чего скрывать. Я чист. Юнги молчит, потому что у него внутри всё стёрлось. Всё первоначальное, заложенное в его суть. И дар речи тоже. Только пищит что-то громко и оглушительно. — Хён, — голос Хосока твердеет. — Уйди, ради всего святого. Уходи от меня, у тебя своих проблем невпроворот. Это уже слишком… — Нет. Это не учебная тревога. Тут надо взвесить все за и против. Наверное, Юнги стоило подумать больше над этим. Это просто нервный импульс, всё происходит по инерции, потому что он теряет контроль над происходящим. То Хосок говорит своим родителям, что он гей, то у них обеих теперь нету ни жилища, ни будущего. И в конце концов… Да как такое возможно? Вот Хосок плавится под воздействием рисового вина и размышляет о моторике пьяных котов. Вот он давится дымом. А вот и его лицо, утопающее в маске и смоге, но глаза всё равно удосужились пройти через все барьеры, тщательно возведённые Юнги. И вот они в туалете, один потерялся в наркоте, другой в зарослях травы, и они пытаются спасти друг друга. И оба делят надувной матрас. И убегают от психопата в парке. И фигуры на доске всё ещё разбросаны, но теперь Юнги хочется разложить их по местам. Ему надоел беспорядок. — Я никуда не уйду, — говорит он, прибавляя прошлой реплике вес. Юнги уверен в себе, как никогда. Он делает маленькие шажки, чтобы не спугнуть и без того напряженного до предела Хосока. Это волнительно и почти не страшно, потому что он знает, что ему пойдут навстречу. Мин останавливается, находясь на довольно близком расстоянии от лица Чона. Глаза и рот младшего широко открыты и дрожат, ноздри точёного носа вздуваются, красные волосы прилипли к вспотевшему лбу. Это чересчур мило и нежно, Юнги закусывает свою улыбку, подавляя трепет. Чтобы не упасть в самый важный момент, он хватается за ткань футболки младшего и начинает медленно наклоняться, не встречая сопротивления. Главное, не встретиться носами вместо губ. К счастью, Хосок помогает ему. Кожа к коже. У Хосока губы солёные. Он начинает мягко сминать губы Юнги, и хоть ощущение странное, старшего всё равно прошибает благоговением и он интуитивно отвечает. Парни не заходят далеко, да и длиться всё быстро, но не резко заканчивается. Ощущение от поцелуя ( да, черт возьми, поцелуя! ) странные и послевкусие тоже, так что Юнги просто тянется губами ко лбу младшего, а потом к обеим щекам, чувствуя губами, как их кожа от расцветающей улыбки сминается в ямочки. Целует в кончик носа, стыдливо игнорируя зрительный контакт. Мажет губами по подбородку. Хосок мягко цепляет его за запястья, бережно осыпает их поцелуями и это становиться последней каплей. Юнги так больно от этой картины, что он даже не чувствует слёз, пока Хосок не окидывает его напуганным взглядом и обхватывает руками, зарываясь губами в волосы. — Нам ведь не обязательно целоваться? — всхлипывает Юнги в районе изгиба ключиц. — Блять, это было ужасно, — Хосок пытается приостановить работу своих слёзных каналов, но кто он такой, чтобы контролировать свои эмоции? Он высвобождает Юнги лишь на долю секунды, чтобы заключить его в объятья под рёбрами и приподнимает, сдавливая. — Больно, сучара! — горланит Мин, но не вырывается. В этом вся суть любви. Больно, до усрачки.