В последний раз

— Я люблю тебя. Я очень тебя люблю. И если ты… если с тобой что-то случится… — слова встают комом в горле, потому что она понимает: это манипуляция, отчаянная и недостойная, но при этом не содержащая ни капли лжи, — если ты что-то сделаешь с собой, я… сделаю то же самое. Эти слова — последнее признание ночи. Ничего более глубокого и одновременно ужасного Гермиона сказать уже бы не смогла. Это концентрация всего: чувств, эмоций, физических ощущений, мыслей — всего, что наполняет их сознание и отчаянно требует выхода. — Я… — Драко сильнее сжимает её руку, и ей не нужно поднимать взгляд, чтобы точно знать, что он сейчас с силой зажмурился, силясь собраться с мыслями, — для меня это очень ценно, это… о многом говорит. Гермиона только усмехается, коротко кивая, и прижимается к нему ближе, мягко касаясь щекой его груди. Одна-единственная последняя ночь. После этой ночи — разные дома, разные стороны в борьбе, разная участь, но одна война. Одна, общая, в которой они оба — невольные участники, не имеющие возможности сбежать ото всего мира. — Я не хочу тебя никуда отпускать… — слишком обречённо, потому что эту тему поднимать нельзя. На слезы, на истерики, на злость, на что угодно у них будет время после того, как Драко придётся уйти. Сейчас говорить об этом нельзя, это издевательство над собой. — Надо, родная, — коротко касаясь кончиками пальцев её щеки, Драко глубоко вздыхает. — Есть определенные обстоятельства, так бывает… — Знаю. Гермиона из них двоих всегда была той, кто постоянно обо всём помнит: об обстоятельствах, о долге, об ответственности, о том, что нужно жить… Но именно сейчас знать ни о чём не хочется. Хочется закрыть плотные шторы, чтобы забыть к чертям о ненавистном рассвете, прижать Драко к себе, вцепиться в него пальцами, ногтями, хоть до крови, только не отпускать от себя, не позволить больше уйти на пороге. Чтобы он не расцеплял её руки за своей спиной, не разрывал объятия, не напоминал, что у них больше нет времени. Чтобы не пришлось смотреть в пол, пока он собирается, потому что если она поднимет взгляд, слёз уже спрятать не сможет. — Я хочу, чтобы ты знала, — шепчет он на ухо, касаясь губами её волос, отчего хочется разрыдаться прямо сейчас, но Гермиона отгоняет накатывающие эмоции прочь и запоминает, запоминает всё: и шепот, и прикосновения, и запах, и слова, которые отчетливо врезаются в сознание. — Ты мой самый родной человек. Ближе тебя у меня никого нет. Слышишь? Если бы не ты… — Я слышу, — перебивает она негромко, резко обнимая его и надеясь, что после этого он не станет продолжать. Это должно звучать как признание, но звучит как прощание, и кажется, если это прекратить, сбежать от произнесённых слов, то прощаться не придётся. — Ты чего? Родная… — Ничего, — улыбается она искренне, хоть это и даётся сложно. — Правда, ничего, просто… просто не хочу, чтобы ты уходил. Вместо ответа он обхватывает её лицо ладонями и целует так нежно, как только может. У Гермионы появляется предположение, что тем самым он хочет отвлечь её от мыслей, но только усугубляет их. Потому что всё, что он делает, — это прощание. На пару дней, надолго или навсегда — они не знают и не смогут узнать заранее. Но эта их встреча — последняя, прежде чем придётся уйти по разные стороны, вернуться к тому, чему они обязаны быть верны. И если сторона Гермионы соответствует её моральным принципам, то Драко… пришлось следовать тому, что ему предначертано, вслепую, без возможности что-то изменить. Слишком долгий поцелуй, слишком аккуратные прикосновения, слишком нежные объятия, настолько, что от этого почти физически больно. Отвратительный рассвет. Каким бы он ни был красивым, Гермиона с удовольствием променяла бы его на тёмную ночь, чтобы оставалась хотя бы иллюзия того, что у них ещё много времени. Потому что сейчас времени уже почти нет. — Люблю тебя, — улыбается она сквозь невесомый поцелуй и повторяет это ещё несколько раз, всё тише, не ожидая никакого ответа. Она нечасто позволяет себе такую эмоциональность, но сейчас… хочется сказать, пока есть такая возможность. Потому что кажется, будто её не будет больше никогда. Через несколько часов, поспешно собираясь, Драко забудет у неё один из фамильных артефактов — браслет, с которым не расставался практически никогда. Оставит письмо, в котором попросит чаще улыбаться, и, читая эти строки, она расплачется так сильно, что придётся зажимать рот рукой, чтобы не напугать соседей. Он уйдёт быстро, без долгих прощаний, улыбнувшись ей и обняв только на долю секунды. Она будет сжимать сигарету дрожащими пальцами, пока не сломает её окончательно, а потом будет вынуждена вспоминать, как дышать, не срываясь в истерику. Она отпустит его, не зная, увидит ли когда-либо снова. Но точно отпустит, потому что они оба должны. И несколько часов промелькнут быстрее нескольких секунд. Потому что он был прав в самом начале: сколько бы ни было времени, сколько бы суток подряд они ни проводили друг с другом, им всегда будет этого мало. Возможно, они увидятся позже. Возможно, даже очень скоро. Но в тот момент, когда Драко будет целовать её на прощание, Гермиона не сможет побороть ощущение, что это происходит в последний раз.