Ценник

Каэтана возвращается с светского вечера поздно. Каэтана чувствует себя грязной. Опустошенной чужими прикосновениями, взглядами. Предложениями. Она всегда рвалась к богатой жизни, всегда рвалась на вершину — к тем, кто выиграл эту жизнь. Так почему же сейчас она в одиночестве поникшая идет домой? Почему не осталась с тем дизайнером — своим кумиром и вдохновителем, который после пары ночей с ней наверняка нашел бы время посмотреть ее эскизы. Нашел бы время рассмотреть не только ее молодое красивое тело, но и ее талант дизайнера. Каэтана не знает. Не знает, с какого именно момента она вспомнила о себе. Вспомнила о давно забытом самоуважении. Каэтана не знает, почему последнее время так часто вспоминала Поло — парня, который в один момент перевернул ее жизнь. Заставил посмотреть на мир красивых и богатых с уродливой изнанки. Заставил наконец посмотреть на уродливую себя. Каэтана больше не хотела к вершинам. Она теперь знала — оттуда проще всего упасть на дно. Упасть и никогда больше не встать — разбиться на осколки. Именно поэтому Каэтана замешкалась тогда у лифта. Отказала своему будущему. Отказала сорвать с себя ценник. Она сама справится. Сама всего добьется. Без лжи, мошенничества, постели за деньги и связи. Каэтана не помнит, когда успела стать такой идеалисткой. Не помнит, почему в свое время так и не сумела потерять желание вырваться. Вырваться и наконец найти себя. Наконец суметь самой содрать с себя этот чертов ценник. Не оставить его даже для Филиппа… Каэтана не помнит, когда последний раз плакала. Только с приходом в ее жизнь Принца Золушка снова вспоминает в своем «долго и счастливо», что такое слезы. Вспоминает то злополучное нестираемое видео, где она отдается ему, дарит свою невинную любовь и страсть — все, что она может предложить заоблачно богатому принцу-наследнику. Ее чувства ничего не стоят для него. Они серые — по крайней мере, на той мертвой видеозаписи. Каэтана вспоминает, как там, в лимузине цепкие пальцы оставляли красные отметины на ее коже; вспоминает, как под тяжелым телом Филиппа она не чувствовала своего собственного. Вспоминает, с каким сжимающимся страхом она в последний момент выскочила тогда из машины. Вспоминает, каким безумным отчаянным взглядом провожал ее принц. Каэтана понимала: им лучше остаться друзьями, если после произошедшего такое вообще возможно. Лучше, потому что она не хочет больше падать. Не хочет больше помогать не упасть другим. Она не костыль для поломанных мальчиков. Речи матери Филиппа о мужской природной несдержанности и о женском смиренном контроле Каэтана пропускает мимо, совсем не слушает. Извинения Филиппа — тоже. Она не хочет больше в это ввязываться. Не хочет играть в няньку и делать Филиппа лучше. Он не маленький мальчик. Сам должен уже понимать, что хорошо, а что плохо. Сам должен уметь останавливаться. Сам должен уметь отвечать, а не искать себе оправдания в своих же ошибках. Каэтана за свои и по сей день отвечает же. Не природа, не воспитание нарисовали на ее груди и ключицах синяки, вбили под кожу невольную дрожь при его появлении в ее поле зрения. Он сам. Филипп. Каэтана не может его изменить. Не обязана. Не хочет. Каэтане самой нужна помощь. Самой нужно меняться. С Филиппом это вряд ли получится. Им нельзя друг в друга влюбляться — опасно. Филипп слишком любит себя. Слишком увлечен собой, своими желаниями, чувствами. Настолько, что не замечает даже ее, Каэтаны. Они не любят друг друга — всего лишь пытаются друг в друге спастись. Насытиться нездоровой любовью. Любовью, которой им обоим так не хватает. Каэтане страшно, она боится. Боится, что на этот раз точно не встанет, не вырвется. Пропадет в новой влюбленности. Филипп точно прижгет к ее рваному сердцу свой собственный ценник. Каэтана только слабо усмехается, слушая его последнее сообщение. Он не вернет ее даже этим. Она все решила. Они не в сказке. Она не его несчастная Золушка, он не ее прекрасный Принц-спаситель. В их реальности каждый должен спасти себя сам. Только тогда у их спутанных чувствами жизней будет еще один шанс.