Не больно

Грегор тяжело вздохнул. Он смотрел в окно и сжимал в ладони мобильный, сложив руки на груди. От того, кому он теперь позвонит, зависело всё. Большой палец нерешительно застыл над значком трубки рядом с контактом «Томас». Грегор в очередной раз бросил взгляд через плечо на разбросанные на кровати вскрытые коробки от трёх тестов. Они всё так же беспорядочно лежали там, где он их оставил, холодные, со свойственной аптечным упаковкам безэмоциональностью. Это были не сообщения в духе «Вау, чувак, да ты походу залетел!» и не «Поздравляю, Грегор, Вы беременны!», это были две полоски. Безмолвные и вместе с тем до боли в груди красноречивые. Экран, так и не дождавшись от пользователя никакой команды, погас. Мир за окном показался ему непозволительно безмятежным: люди шли по своим делам, как ни в чем не бывало, слушали музыку, болтали по телефону, с улыбками несли покупки домой. Он почувствовал себя так, словно выскочил из поезда раньше своей остановки и стоял, растерянный, на заброшенном перроне, опустив рюкзак на скамейку с облупившейся краской и провожая глазами подмигивавший красный огонёк умчавшегося последнего вагона. Все поехали дальше, а он остался. Сфокусировав взгляд на оконном стекле, он вспомнил, как в одну из ночей к ним с Томасом в номер случайно залетел мотылёк. – Ой, – он резко дёрнулся, от неожиданности выронив журнал, который он взял с тумбочки у кровати, когда мотылёк вдруг оторвался от гладкой поверхности и нервно опустился на верхнюю часть пластиковой рамы. Он как мог пытался загнать журналом насекомое в стакан, но тщетно. Как только они вошли, уставший после переезда Моргенштерн тут же завалился, распластавшись на постели в долгожданном горизонтальном положении, блаженно сомкнув веки. Услышав со стороны Грегора какое-то непонятное шебуршение, он приоткрыл один глаз и, заметив метавшуюся по стеклу бабочку, чуть улыбнулся: – Что там, дикая природа атакует? Грегор потерпел ещё одно жалкое поражение, пытаясь подцепить мотылька стопкой плотной глянцевой бумаги. – Мог бы и помочь, – с лёгкой обидой в голосе ответил он, – Я же хочу его спасти, ну чего он никак не идёт? – и он снова смешно вздрогнул, когда мотылёк подорвался и полетел по направлению к его лицу, по крутой дуге уходя в сторону и вновь садясь на окно. Томас рассмеялся, наблюдая за тем, как храбро Грегор боролся за свободу их вечернего интервента. – Детка, это просто бабочка, не бойся, – он расслабленно заложил руки за голову, вновь закрывая глаза. – Это не бабочка, это какой-то монстр! – Шлири недоуменно смотрел, как эта «бабочка» в отчаянии билась о стекло с довольно громким звуком. – Слышишь, как он стучит? И он шерстяной, как мамонт. Не удивлюсь, если это какой-нибудь саблезубый мотылёк… Томас, ну что ты лежишь? Тот, не открывая глаз, вытащил руку из-под головы и с готовностью вытянул её вперёд: – Давай стакан. Грегор послушно вручил ему тару для спасения их несчастного гостя. Тот снова ощутимо ударился о стекло. Морги нехотя поднялся и подошёл к окну, осторожно направляя стакан в ту точку, на которой замер мотылёк. Когда он быстрым, но мягким движением накрыл его, тот на несколько мгновений истерично забился, едва слышно задевая нежными крылышками скользкую внутреннюю поверхность стакана. – Боже, – шепнул Грегор, – Так и всю пыльцу стряхнуть недолго, или он сам себя поранит… Томас смотрел на происходящее более оптимистично: – Сейчас он успокоится, не волнуйся, – ответил он бодро. – Ты прав, это крепкий малыш, ничего с ним не случится. Через полминуты насекомое уже смиренно сидело на стенке посуды, напротив той стороны, где его сжимала рука Томаса. Тот стал медленно отрывать стакан от стекла. – Нет, Том, он же вылетит сейчас! Но его волнение оказалось напрасным: «монстр» не двигался с места, будто он к чему-то прилип, даже когда Морги уже несколько минут держал верх стакана открытым. На каком-то иррациональном уровне Шлиренцауэр испытал некоторое чувство досады: с ним он не шёл ни на какое сотрудничество, но стоило только Томасу предложить ему то же самое, как он сразу угомонился и наконец-то позволил себя выпустить. Пока Моргенштерн терпеливо ждал, высунув руку в окно, когда мотылёк всё же соизволит выпорхнуть на свободу, Грегор отвлечённо подумал: да, вот таким он был, Томас. Любое живое существо не могло перед ним устоять, делало так, как он хотел, подчинялось, доверяло ему. И он доверял ему. Этот момент был для него самым сложным: всё, абсолютно всё в своей жизни он мог разделить с ним, мог хвалиться и жаловаться, мог обсудить всё на свете, даже самые глупые, незначительные вещи. Первым, о чем он подумал, когда осознал, что произошло, было: «А что скажет Томас?». И это его убивало. Спустя недели усилий и попыток навсегда вычеркнуть его из своей жизни, он снова и снова врезался в эту незримую стену, выраставшую между ним и его желанием научиться жить по-другому, без Томаса. Он снова взглянул на окно, у которого теперь стоял. Никто не придёт, никто не спасёт его из этой комнаты. Он должен вылететь сам. Какими-то дёргаными движениями он набрал Кристиана, своего физиотерапевта. – Крис, привет, это я, – глухо произнёс он в трубку, с трудом сдерживая то ли слёзы, то ли злость, то ли чёрт знает что. – Прости, что так рано, но мне очень нужна помощь. – Да, Грегор, привет, всё в порядке, что там у тебя? Тот набрал полную грудь воздуха и ответил: – Надо найти клинику, в Вене, наверное, – он запнулся, не зная, как найти в себе силы, чтобы объяснить. – Какую клинику? С тобой всё хорошо? – спросил Кристиан. Он не паниковал, но сменившийся тон его голоса явно выдавал нараставшую тревогу. – Только не молчи, мы всё решим, ладно? – Мне нужно сделать аборт. Когда это слово наконец прозвучало между ними, Шлири как будто стало немного легче. За тысячи километров, на другом конце провода, Крис замешкался на несколько секунд. – Какой срок? – спросил он на автомате, после паузы включая скорее свой профессиональный режим «кто здесь доктор», чем дружеский «поддержи Грегора». – Я не знаю, – омега сел на кровати, свободной рукой прикрывая лицо. – Так что да, узи тоже придётся сделать, ну и вообще всё, что там предполагается… – Ну как ты не знаешь, сообрази уж, Грег… Шлиренцауэр молчал. Крис уже пожалел, что спросонья так резко сформулировал свой ответ: – Это очень важно, пойми, от этого ведь будет зависеть, что делать, – он решил сменить тему, понимая, что Грегору без сомнения паршиво и без его нравоучений. – Как ты узнал? – Сделал несколько тестов из аптеки. Прости меня, Крис. – Всё хорошо, ты только не волнуйся, ладно? Лети в Вену, я буду тебя ждать, мы разберёмся. В ожидании взлёта Грегор вытащил из кармана сиденья напротив журнал, который авиакомпания вкладывала каждому пассажиру в качестве варианта досуга и рекламы своих рейсов. Обычно он никогда не открывал их, но сейчас ему хотелось как можно скорее забить голову какими-нибудь глупыми фактами или размышлениями, максимально далёкими от его насущных проблем. Развернув оглавление, он нашёл глазами страницу с разделом «Искусство» и, перелистнув на нужную часть, стал читать первую статью. Это был текст о Бэнкси, таинственном британском художнике, или даже целой творческой группе, специализировавшейся на стрит-арте. Международная академия цифровых искусств и наук наградила Бэнкси премией Уэбби в номинации «Человек Года». Грегор, прекратив бездумно бежать по строчкам, перевёл взгляд на изображение – репродукцию одной из его работ – «Метатель цветов». Под картинкой было указано, что эту работу также называют «Ярость» или «Любовь витает в воздухе». Омега задумался, как эти понятия могут быть поставлены в один ряд, это казалось противоестественным и решительно нелогичным. После минутного размышления он осознал, что ярость и любовь, витающая в воздухе, испытываемые одновременно, были, в общем-то, даже очень хорошо ему знакомы. Ну как не знаешь, сообрази уж, Грег. Крис был прав. Гармиш. Отель. Их трещавшие по швам отношения с Томасом. Течка. У него же тогда ещё и началась течка. Удачно, учитывая перерыв в пару дней перед Иннсбруком. В Гармише Томас провалился: прыжки были хорошие, но их все равно не хватило, он остался только 6-м. Они стояли посреди номера и обнимались. Несмотря на кажущуюся нежность их взаимодействия, они ругались. Морги заботливо гладил его по спине и шее, при этом тихо и раздражённо говоря. – Ты думаешь, мне было приятно на всё это смотреть? – На что смотреть? – Шлиренцауэр устало вздохнул. – На то, как ты лип к этому слюнтяю. – Я к нему не лип. К тому же, он не слюнтяй, он просто вежливый. Альфа саркастически фыркнул: – Трахнул тебя он тоже из вежливости? Грегор закрыл глаза. Если бы он мог выбирать, где сейчас находиться, он бы не за что в жизни не выбрал это место. Объятия этого человека. Его солнышка, его Морги. Всё летело в тартарары, а он просто провожал эту падающую в бездну историю глазами. Его инстинкт, однако, добродушно напоминал: «Твоя цель заняться сексом, а не конфликт», и, стиснув зубы, он упёр взгляд в голубые глаза напротив. – Господи, да что ты заладил? Никто никого не трахал! Моргенштерн взмахнул рукой. Он не понимал, что происходило, что уже произошло? Шлиренцауэр провоцировал его, хотел досадить ему, потому что он злился на него за что-то, но вместо того, чтобы поговорить, юлил и выделывался, наращивая напряжение между ними. – Тогда какого чёрта ты сел к нему в машину? – недовольно спросил он, слегка пожав плечами. – Да он всего лишь предложил меня подвезти, ясно? По-дружески! – О, теперь это так называется… Грегор прижался к Томасу, покорно подставляя ему шею: – Ну давай, параноик, проверяй. Если бы мы трахались, остался бы запах? Какой запах ты чувствуешь? Моргенштерн провёл носом по его нежной коже. Он чувствовал только естественный, усилившийся благодаря течке аромат Грегора и свой собственный. – Свой, – спокойно бросил он, отстраняясь от омеги. – Бинго, – Шлири выпутался из его объятий и, опустив голову, сделал шаг назад. Он знал, что ему не устоять, пить блокаторы было слишком поздно, но почему-то ему неимоверно хотелось отстраниться от Томаса, на даваться ему и вообще держаться подальше, если бы это было возможно. Тело, конечно, было другого мнения – он ощутил, как помягчели его колени, не желая больше удерживать его в вертикальном положении. Он выиграл, и он был готов праздновать, но его альфа проиграл, и он конечно же начал выносить ему мозги. Томас, который резко вдохнул мощный запах омеги, тоже опустился на кровать, поморщившись и приложив пальцы к виску. У Грегора внутри всё сжалось: они мучили друг друга. Морги похлопал рядом с собой по кровати: – Садись. Шлиренцауэру ничего не оставалось, кроме как подчиниться, в его состоянии он даже испытывал толику удовольствия, послушно выполняя то, о чём его просили. Когда он сел рядом с Томасом, тот сразу опустил голову ему на плечо и удрученно шепнул: – Грегор, что случилось? Омега, бесцельно глядевший перед собой, чуть заметно шевельнул плечами. – Ничего. Альфа выпрямился, отрываясь от него, и настойчиво потянул его за предплечье, сдвигаясь и вытягиваясь на покрывале, заставляя Шлири улечься напротив. Он согнул руку в локте и положил её под голову, не отводя внимательного взгляда от лица Грегора, который устало смотрел куда-то вниз, не на губы, не на глаза. – Если ничего не случилось, то почему тогда так… – Моргенштерн затих, не находя нужного слова. – Как? – не поднимая головы, Грегор непроизвольно погладил его по руке. Такой сильной и уверенной, большой, надёжной. Руке, которая наверное могла сделать очень больно, но для него она всегда была открытой и тёплой, защищавшей, укрывавшей, ограждавшей. Томас отреагировал на его действие, придвигаясь к нему ближе и крепко обнимая, ладонями нежа его спину и бока, заботливо и в то же время напористо, идеально. Шлири прикрыл глаза и сделал глубокий вдох, слегка будоража альфе кожу у основания шеи. – Будто мы чужие друг другу, – чуть слышно ответил Морги. Набиравший интенсивность запах Грегора постепенно образовывал вокруг них невидимое облако, мягкое, застилающее мысли. Шлиренцауэр перекатился на спину и стал расстёгивать пуговицы спортивной рубашки, глядя в белый гостиничный потолок: – Кое-кто просто в своём репертуаре, – после верхней части одежды он так же буднично расстегнул ремень и молнию штанов. – Завёлся на ровном месте. Альфа, до того спускавшийся глазами к его паху, следя за его быстрыми пальцами, вновь поднял взгляд к его лицу и широко улыбнулся. – А я думал, это ты завёлся, – он прикусил нижнюю губу, сдерживая порыв расхохотаться. Грегор почувствовал, что у него не было никаких сил сопротивляться, он смешливо резко выдохнул через нос, сел, немного согнув ноги в коленях перед собой и сложив поверх руки, уткнулся в них. Томас тоже поднялся и переместился к омеге за спину, опираясь на подушки, широко раздвинул ноги и притянул Грегора к себе, ближе пристраивая его в своих объятиях к груди. Он нарочно стал шептать с каким-то придыханием, чтобы его слова заставляли Шлири возбуждённо ёрзать у него в руках. – Прости меня, малыш, прости, – он коротко поцеловал его в шею и легко освободил его из рукавов, спуская их по плечам до самых запястий. – Я же вижу, как они все смотрят на тебя. Ты без метки, это естественно, что я ревную. – А я не могу контролировать, кто там как смотрит, – заметил он с некоторым равнодушием в голосе, больше констатируя факт, нежели вступая в спор. – И вообще. Я в тебе нуждаюсь, ты это прекрасно чувствуешь сейчас и… – И что? – руки Томаса, до того оглаживавшие его тело, замерли. – И пользуешься этим, – Грегор вдруг ощутил себя на пороге слёз, сам растерявшись от своей реакции. Моргенштерн ухватил его и развернул к себе, а затем осторожно уложил его на кровать и навис над ним, почти придавив: он знал, что такое положение будет дарить тому впечатление безопасности, они уже не раз проходили это. Тебе не тяжело, не больно? Дышать нормально? Нет, в самый раз. Так комфортнее всего. – Тише, тише, мой хороший, – Томас несколько раз чмокнул его в нос и щёку. – Вот он я, тут. Шлири почувствовал, как по телу разливается тягучее, томительное расслабление – это организм поощрял его за наконец лежащего на нём альфу, предвещавшего необходимый ему сценарий. Он попытался улыбнуться, чтобы как-то продемонстрировать тому своё удовлетворение, но губы не слушались, собираясь сами собой в какое-то подобие кривой линии. – Я-то как в тебе нуждаюсь, Грегор, – продолжал Томас, начиная оставлять на его коже всё более жаркие, чувственные поцелуи, – Мне иногда кажется, что я бы съел тебя, – на этих словах он стал бережно покусывать его шею, ключицы, внутреннюю сторону плеча у подмышки, и в ответ омега зажмурился и прогнулся в спине, подставляясь. Морги медленно спускался ниже, чередуя язык и губы сначала у сосков, а потом на животе вокруг пупка, трепетно обводя ртом по контуру родимое пятно. Параллельно с тем, как он несильно прихватывал зубами его выразительный пресс, альфа окончательно раздел его, с лёгкостью вытащив его ноги из штанин. Шлиренцауэр только тогда почувствовал, как разгорячилось тело: он весь вздрогнул, когда прохладный воздух комнаты лизнул его кожу, и Томас, заметив это, подтолкнул его привстать. Он вытянул из-под него покрывало и подвернул края одеяла, заворачивая его в подобие «корзинки». – Так нормально? – Морги внимательно пробежал глазами по всему его телу. Грегор кивнул, гуталиново моргнув, и по туману в его взгляде Томас понял, что тот уже чуть-чуть «не с ним». Совсем поднявшись с постели, альфа резво выскользнул из толстовки и джинсов, и затем присел рядом с кроватью на корточки, вжался щекой ему в бедро. Он закрыл глаза и позволил звуку их дыхания укачать себя. Некое немыслимое предчувствие расставания не давало им обоим покоя уже несколько месяцев, и если раньше любое недопонимание можно было уладить даже не течкой, а просто спонтанной близостью – яркой, живой и энергичной, бьющейся, как сердце в груди – теперь им обоим было неловко. Музыкальную шкатулку, в которой под бойкую мелодию они, заведённые, счастливо кружились, убрали на пыльный чердак: механизм сломался, и они оба притворялись друг перед другом, что слышат музыку, как и прежде, но двигались не в такт, в рассинхроне. Что-то растаяло между ними, подменив любовь на бестолковую привычку. – Том, – Грегор плавно взъерошил его короткие волосы, заставляя открыть глаза. Моргенштерн на автомате улыбнулся и снова наполз на него, взбегая поцелуями по его ноге к тазовой косточке. Ухватив зубами кромку трусов, он медленно стащил их всего на несколько сантиметров, и дразняще коротко прижался губами к показавшейся головке его члена. Омега выдохнул, с чуть слышным стоном, позвал его: – Том, поднимись ко мне, – из-за тона его голоса у альфы на коже рук вспорхнули стайки мурашек. – Поцелуй меня, пожалуйста. Они оба искренне пытались сохранить то, что было. Не робели, не отступали, пробовали заново. Неудача сегодня это причина победить завтра, ведь так? Их общие друзья шутили, что до того, как начать встречаться с Грегором, Томас не знал о существовании слова «компромисс». Ох, да он вообще много чему у него научился. Он, наверное, не спешил показывать этого, но так оно и было. Слушать, слышать, считаться. Когда Томас смотрел на Грегора – дерзкого, не ищущего авторитетов, упрямого, непредсказуемого, задумчивого, он не раз ловил себя на мысли, что вот такой человек, этот вызов, это то, что ему нужно. Он воздушно коснулся его раскрытых губ. Прости меня, прости, что не удержал. Но я не могу так больше. Слёзы, набежавшие Грегору на глаза, мешали ему читать – строчки и буквы дрожали, мутные, как за заляпанным стеклом. Он закрыл журнал и впихнул его обратно. И вдруг непроизвольно опустил ладонь на живот, чуть выше затянутого ремня безопасности. Несколько раз глубоко вздохнув, прислушался к ощущениям – казалось, всё было как прежде, он ничего не чувствовал, и болело у него скорее гораздо выше. Если бы его не стошнило несколько раз подряд, он бы и не подумал делать эти дурацкие тесты. Его опять затопило желание поговорить с Томасом. Но нет. Нельзя. Терпи. Он сидел в приёмной, пока Крис что-то обсуждал с врачом в кабинете, закрыв дверь. Для ознакомления ему надавали целую гору всяких буклетов, но он не решался их открыть, так и держал всю стопку на коленях не тронутой. Текст на верхней листовке гласил: «Для многих людей ребёнок – долгожданный, священный дар. Аборт может нанести серьезный урон психологическому благополучию. Это очень сложное и большое решение. Если у вас есть возможность, обязательно обсудите его с партнёром или близкими людьми и проконсультируйтесь со специалистом». Но вместо чтения он смотрел телевизор, висевший на стене напротив мягкого диванчика, настолько мягкого, что его как будто засасывало в него. Счастливый фермер показывал репортёрам своих коров, козочек и яблоневый сад, а потом хвалился собственными сыром и фруктами, продаваемыми в магазине. Тихая, спокойная жизнь на экране усыпляла Грегора, замученного и вытрепанного. Он вздрогнул, когда рука Криса легла ему на плечо: – Эй, ну как ты? – его участливый негромкий голос отозвался внутри Грегора чем-то родным и грустным, как воспоминание. – Устал, да? Сейчас сделаем УЗИ, потом сдашь анализы, можно будет поесть и завалиться спать, м? Омега улыбнулся, хотя к горлу подкатила странная горечь. Прозрачный медицинский гель неприятно холодил кожу, вызывая в нём желание оттолкнуть руку врача, сжимавшую ультразвуковой датчик и казавшуюся враждебным инопланетным роботом. Грегор уже не помнил, откуда он знал, из сериалов или рекламы, что обычно беременным виден монитор, на который воспроизводится регистрируемое изображение, но он не видел ничего. Когда ему протянули салфетки и разрешили подниматься, он вновь почувствовал во рту металлический привкус, язык отяжелел и как будто раздулся, заполнив собой всё пространство. Омега судорожно сглотнул, вспоминая, как дышать. – Когда была последняя течка, которую проводили с партнёром? – врач стал что-то набивать в компьютер, другой рукой параллельно вытаскивая из ящика стола какую-то папку. – Около двух месяцев назад, – Грегор сложил руки в защитном жесте, поёжившись, припоминая. – Может, чуть больше. – Противозачаточные те же принимали? – Да. – Не просрочили? – врач посмотрел Грегору в глаза, словно рассчитывая выловить там правду, даже если вслух ее никто не произнесет. – Нет-нет, – врать было бессмысленно, но всё путалось, болезненно вязло в голове. – Я принимаю каждый месяц, с семнадцати. Он не мог толком вспомнить, был ли узел, что вообще было. Помнил, что они в очередной раз ссорились, что Томас пах не так, как раньше, не только желанием, а некоторой смесью сладости и терпкости. Таким по вкусу иногда бывает белое вино. – Вот, попробуй этот, – Моргенштерн протянул ему маленький пластиковый стаканчик с бордовым содержимым. – Он более пряный, наверное с имбирём. Грегор пригубил напиток и наморщил нос, смешно жмурясь и проводя языком по обоженным губам. – Слишком острый, это не имбирь, это перец скорее, – он сделал это ненарочно, но интонация получилась недовольной, даже обиженной, из-за чего Томас поспешил успокаивающе взять его за руку и заговорил с ним, как с ребёнком. – Не нравится? – он сжал его пальцы в своей горячей ладони. – Какой лучше всех, ты запомнил? Сам Томас успел попробовать гораздо больше видов глинтвейна, чем Грегор – его щёки порозовели, а в глазах влажнел неестественный блеск, как у чрезмерно покрытой лаком деревянной мебели. После того, как Грегор показал ему понравившийся вариант, альфа взял три бутылки. На удивлённо приподнятые брови Шлиренцауэра он пожал плечами: – Ну мы же празднуем. Иногда, вспоминая ту ночь, Грегор думал, почему Томас напивался тогда, чего он боялся. Он ведь впервые заговорил с ним о чувствах, и Грегор никак не мог понять, что мешало ему, когда он был трезвым. Еще до того, как он попал в основную команду, он слышал много рассказов о Томасе Моргенштерне и его пассиях, его обаянии и способностях «как альфы». Но когда он узнал его лично, впечатление у Грегора было другое: он был весёлый, но одинокий, яркий, потому что искал внимания, флиртовал, чтобы его слушали. Наедине он топтался вокруг Грегора иногда почти растерянно, не зная, как подступиться. – Я влюбляюсь в тебя. Они сидели на диване перед телевизором в почти темной комнате, освещаемой светом экрана, алых огоньков на окне и колеблющимся пламенем ароматических свечей. Грегор посмотрел на глинтвейн в своем отставленном бокале и вздохнул. Он не знал, как сказать, что он чувствовал, не было верных слов, поэтому он просто придвинулся ближе и обнял Томаса руками, уткнувшись носом в шею. Альфа потянул его к себе, начал гладить спину и бедро – Грегор смущенно стиснул ноги – ему было очень приятно, и хотелось, чтобы Томас трогал его ещё и ещё, и в то же время, всё это ощущалось так непривычно. Омега еще никогда не был с кем-то так близко. До Моргенштерна никто не ласкал его в таких местах, не заставлял его одновременно краснеть и распаляться от желания. Он горел, он тонул, он влюблялся, он терял рассудок. В голове не было ни одной мысли, которая не касалась бы Томаса. – Ты такой красивый, Грегор, – прошептал альфа в правое, слышащее ухо. Когда он заглянул Шлиренцауэру в его паточные глаза, все слова сами собой оставили его. – Такой... Грегор чуть приоткрыл рот, задыхаясь в тяжёлом восковом чаду и запахе их общего возбуждения. Губы Томаса на вкус были как Рождество. Игла вошла под кожу и проткнула сосуд, в пробирку быстро полилась кровь. Он чуть сжал зубы, хоть боль и не была сильной, любые растяжения и ушибы всегда казались значительно хуже. – Больно? – спросил мягкий голос. 9 недель. Он был беременным от Томаса уже 9 недель. – Нет, нет, всё нормально. Сестра промокнула его лицо бумажным платочком. Его вежливая улыбка искаженно надломилась: – Рефлекс. Анализы у Грегора были хорошие. Они быстро и без проблем оформили все документы – со стороны законов не нарушались никакие предписания – рекомендация обсудить прерывание беременности со вторым родителем была направлена скорее на заботу об общем, в том числе психологическом, состоянии оперируемого. Ему назначили вакуум-аспирацию. Перед операцией Грегор не спал всю ночь. Он не мог отвлечься, даже когда начинал что-то делать: двигающиеся изображения на экране через пять минут теряли смысл, а если он пытался читать, слова сбивались в кучу, превращаясь в сплошную массу – с таким же успехом он мог смотреть на текст, написанный на неизвестном ему языке. Он не поднимал глаз на зеркало в ванной комнате: не мог видеть себя, свое тело, – оно вызывало у него какое-то отторжение. Телефон он отдал Крису, чтобы не сорваться и не позвонить Томасу. Он лежал, уставившись в белый потолок. Глобус радостно поблёскивал в специальном внутреннем отделении коробки. Заметив, что Грегор разглядывал его, Томас с улыбкой коснулся его плеча. – Следующий твой, – он повёл рукой выше и взлохматил его отросшие волосы на затылке. – Как в первый раз, помнишь? Грегор задумчиво изучал прозрачные выемки кубка. Он пребывал в каком-то меланхоличном настроении. Вчера в команде устроили большой праздник, все поздравляли друг друга, обнимали Томаса, пили пиво, веселились. Шлиренцаэура же это погрузило в необъяснимый для него самого сплин. Единственное, что поднимало ему настроение – улыбавшееся лицо его альфы и его сильный, счастливый запах. – А что потом? – спросил он Томаса. – Потом, потом... – тот забегал глазами по комнате, словно она подсказала бы ему их будущее, и всплеснул руками. – Да что захочешь! Можно отправиться отдыхать, или пойти учиться... Обустроить дом. Наше семейное гнёздышко. Грегор потерял к награде всякий интерес. – Семейное гнёздышко? – повторил омега, внимательно вчитываясь в его взгляд. Шутит, как всегда? Или всерьёз? – Ну да, – Моргенштерн спокойно кивнул. – Сначала для нас. Потом, в будущем, может, и для маленького. Когда мы будем готовы. Я знаю, что еще рано, соревнования пока на первом месте, но если когда-нибудь. Грегор был тогда поражён его ответом, как молнией. Сам он не собирался заводить детей как минимум до завершения карьеры, да и после, будучи совсем откровенным наедине с собой, он понимал, что не уверен. С рождением ребенка ты переворачиваешь всю жизнь с ног на голову. К такому надо долго и тщательно готовиться. Однако первое, о чем он подумал после того разговора, было: «Он, должно быть, сильно меня любит. Заговорил о ребёнке, о долгосрочном планировании. Значит, решительно настроен». Он не знал тогда еще, как глубоко они оба заблуждались. Всего через год они с трудом находились в одной комнате без ругани и претензий.

***

Они расстались спустя пять дней после той ночи, в Бишофе. Последней их близости, неизбежной, глупой, безнадежной. Близости, после которой у них мог родиться малыш. Финальный этап Турне Томас тогда выиграл, Грегор стал третьим, но в общем зачёте опередил и Моргенштерна, и Андреаса. На подиуме они тянули улыбки, а позднее, в отеле, поругались вдрызг, и последнее, что Грегор отчетливо помнил, это как у Томаса в глазах стояли слёзы. Он сам потом ревел в подушку до утра. Вся жизнь, казалось, рухнула в один короткий момент. Над ними долго сгущались тучи, но все время казалось: выбарахтаемся, вынырнем, выкарабкаемся как-нибудь. Если вместе, то точно справимся. Теперь же надо было учиться жить заново. Больше не вместе. Одному. На следующий день Грегору исполнилось 22 года. Сезон продолжился своим чередом – ни у Шлиренцауэра, ни у Моргенштерна этапы не складывались. Удавшиеся для обоих прыжки в Италии – и больше в личных первенствах они не смогли попасть в тройку. После аборта Грегор быстро восстановился, никто, кроме Криса, не знал, что он перенес операцию. Но все в команде были в курсе, что они разошлись, догадывались, что это произошло болезненно, и особо не лезли. Недели шли смазанно, расплывчато, нечетко, как во сне. Дремота в автобусе не отличалась от бодрствования. Им обоим казалось, хоть они и не могли теперь ничего обсудить вместе, что у них ухудшилась память. В марте Грегор прочитал в интернете статью с заголовком: «Олимпийский чемпион Томас Моргенштерн показал журналистам свою омегу». В декабре, всего за пару дней до старта нового Турне, все спортивные издания Австрии пестрели новостью о том, что у них родилась дочка. Грегор выиграл Турне, выиграл Кубок Мира, выиграл Полётный чемпионат. Был абсолютно непобедимым. Все наперебой восторгались им, его популярность зашкаливала, его заваливали предложениями, приглашали на интервью, он везде был атлетом года, он был на вершине. Ему казалось, что он всё проиграл.