Последний гвоздь

                    В итоге доктор Вэнь оказывается тем единственным человеком, кто ставит ему правильный, до жути краткий диагноз. - Это стигматы, - говорит он уверенно. Но потом, глядя на застывшее в немом удивлении лицо Цзышу, переспрашивает с вопросительной интонацией: - Это же стигматы? Как будто бы носитель их, китаец по фамилии Чжоу, был самый достойный кандидат на получение таких и должен вот прямо сейчас обыденно кивнуть и подтвердить этот бред. Цзышу кивает. Это не бред. Хотя, конечно, он бы поостерёгся с терминами. - Значит, стигматы. Я так и знал. Ну, бывает, - легко произносит вдруг доктор Вэнь, и теперь-то Цзышу понимает, за что его называют Сумасшедшим. Психиатрическая клиника "Долина Призраков" полна причуд, наводнена нелепыми случаями и неразгаданными диагнозами. Цзышу - один из них. Но доктор Вэнь, смотрите-ка, оказывается весьма прозорливым. И от его неуместной прозорливости гвозди в теле начинают зудеть. Как будто входят в опасный резонанс с этим приятным низким голосом стоящего напротив молодого мужчины. Доктор Вэнь настолько китаец, насколько это возможно - классическое восточное лицо его дополняет национальный халат почему-то красного цвета, хотя в их клинике такие визуальные раздражители строго запрещены. И волосы. У доктора Вэнь неприлично, по-женски длинные волосы, которые он бессовестным образом пускает полоскаться на ветру, собирая лишь малую их часть в крепкий, умело скрученный на макушке узел. Цзышу уже недели две фыркает, глядя на это позерство - кто в их время носит такое? И забывает, что спешно покинув свой специализированный отряд наёмников, где все брились практически наголо, не стригся сам примерно месяца два. В клинике хорошо - ты псих и можно ходить растрепой, все равно все здесь считают всех безумными. Дом скорби, не до приличий, верно? А Вэнь не отстает. Приклеивается с самого первого дня. Ходит, болтает, касается. Играет с диагнозами. Цзышу, когда утвердительно кивает на поставленный вопрос, старается не упасть на пол от смеха - здесь принято именно так хохотать: гротеск и преувеличение визитные карточки многих психических состояний. Глянуть хоть на того, вечно смеющегося пациента - смеётся он всегда, потому что рожа располосована от уха до уха чьим-то скальпелем. И веселясь по-настоящему, он падает в неврологическом припадке на землю, не может иначе. Цзышу падать не собирается, но смешно же! Стигматы, вы слышали? Плевать, что он даже не католик. Что никогда не верил ни в чьего бога. Какого черта однажды ночью, три года назад он вскакивает с кровати в своей казарме, где спит толпа солдат, от дикой, невыносимой боли, охватившей все левое плечо? Такое ощущение, что чуть пониже ключицы ему забивают стальной гвоздь и делают это издевательски медленно. Кровь хлещет так, что кажется - он умрет именно от кровопотери. Поэтому приходится вскочить, чтобы не заорать, перебудив всех, убежать в медлабораторию, и там, глянув на себя в зеркало, увидеть, как сквозь разорванные мышцы и чуть задетую ударом кость, торчит из его плоти настоящий железный гвоздь, взявшийся из ниоткуда, постепенно погружаясь в тело все глубже, глубже, глубже... Цзышу успел смыть кровавую жижу с себя и с пола, успел доползти до роботизированного поста видеонаблюдения, успел стереть цифровую запись этой безумной, мистической ночи. Не успел только вытащить гвоздь, который сидел крепко, словно уже врос в мясо намертво. Он остался в теле, и Цзышу никому об этом не сказал. Это было слишком... глупо. И страшно. В общем-то, страшно было давно. С тех самых пор, когда узнал он, что правила их военного отряда под руководством полковника Цзина уже не подчинены идеалам того молодого Чжоу Цзышу, каким он был каких-то десять лет назад. И сам Чжоу Цзышу стал кем-то иным. Имя ему - деньги, влияние, власть. И много мертвых, не вернувшихся с заданий друзей, почти братьев. В какой момент, в каком бою Цзышу вдруг ощутил, что его спину никто не прикрывает? Что он не помнит имени ни единого солдата из своего отряда? Что не осталось никого, кому он мог доверять? Казалось, первый его гвоздь и вовсе сделал что-то худое с памятью - слова уважаемых людей, которых он не разглядел за своей молодостью и неопытностью, внезапно превратились в пыль, которую он просто стряхнул с усталых ног. Усталость копилась, копились мысли, второй гвоздь застал его нежданно на одиночном задании, и боль была невыносимой снова. Кровопотеря была обильной снова. Хотелось куда-то бежать. Возможно, подальше от своей жизни. Убраться прочь, не видеть больше ничьи смерти, не убивать самому, не испытывать иррационального отвращения от растущего - до семи нулей - счета в банке. Он станет еще больше, сказал полковник ему в приватной беседе, как только догадался, какой недуг подхватил Цзышу. Сложно не догадаться было, застряв в крупном международном аэропорту, где его лучшего бойца не пропускал металлодетектор. Цзышу пришлось раздеться в служебной комнате, раздеться догола, в то время он был не из тех, кто будет спорить с приказами вышестоящего. Вытерпеть грубые прикосновения тоже пришлось; скривиться, когда полковничьи руки по-хозяйски сжали его небольшой вялый мужской орган, чтобы проверить, не сделал ли Цзышу не дай бог себе какого-нибудь новомодного Альберта. Цзышу, разумеется, не делал. И вот тогда полковник Цзин уперся ладонью в чужую голую грудь и надавил на заросшие отметины. Нащупал шляпки, поднял на Цзышу полные недоумения глаза: "Зачем ты сделал это с собой?". Цзышу дурак, даже тогда не потрудился соврать. Полковник Цзин прищурился: "Само, значит". Знаете, Ватикан великая сила. Большие деньги. Реальная власть. А Чжоу Цзышу - сенсация. Чжоу Цзышу - выгодный товар. Только представьте - какой-то китаец, невнятный буддист или как его там... И вот - кровавые дырки на его теле, оставленные божественным - католическим, заметьте! - провидением, отметины самого Иисуса Христа. Кровоточащие временами и удивительно странно расположенные стигматы. Гвозди, вбитые непонятно как и врастающие в плоть, словно паразиты. Новое слово в истории христианства. Цзышу стало плохо. На улице стоял ноябрь, но в воздухе разливалась сладость цветения сливы, которую рядом никто удивительно не чувствовал, не замечал. Он знал, что это значит. Запах цветов был самым верным признаком, что скоро его тело пробьет очередной гвоздь. Полковник спешно узнавал телефоны папской канцелярии и договаривался с врачами, а Цзышу готовился к побегу. В конце концов, теперь у него была на то прекрасная кровоточащая причина.       Хочешь спрятаться надежно - спрячься в самом нелепом месте. Цзышу внезапно полюбил психиатров - все они крепко стояли ногами на земле, не покупаясь на мистику, что хранило его тело. - Ваша склонность к травмированию собственной плоти есть ничто иное, как симптом, господин Чжоу. Хорошо, что вы не отрицаете этого и не собираетесь утверждать, что эти инородные предметы в вашем теле появились из ниоткуда. Вот, направление на лечение. Анонимно. Вы обеспеченный человек, а это хорошая клиника, в тихом спокойном месте. Там есть прекрасные доктора. Большая территория. Красивая природа. И настоятельно советую вам удалить... лишнее. Простите, могу я снова взглянуть? Было бы просто замечательно, если бы вы согласились еще на рентген, такой интересный случай... Куда же вы, господин Чжоу? Удалять гвозди Цзышу не собирался. Прислушиваясь к себе, он уже знал - теперь его тело и эти гвозди - единое целое, а удаление - смерть. Она ожидалась в любом случае, но спрятавшись в психиатрической клинике, был шанс избежать ее хотя бы от рук своих же наёмников. То, что полковник Цзин пустил их по его следу, Цзышу не сомневался. Из их отряда никто так просто не уходил. "Долина призраков" оказалась действительно красивым местом. Негласное название психушки Цзышу нравилось. И призраков там было навалом. Привычно общие душевые не смущали, кормили сносно, по телеку транслировали вечный прибой. Здесь, среди зеленых, оттенка мяты, стен, и встретил Цзышу странного доктора, сумасшедшего Вэня, так сразу угадавшего его беду. - Мне, собственно, все равно, - говорит ему Вэнь, которого зовут Кэсин. - Всё, что я говорил раньше, имеет бОльшую силу, чем то, что я сказал теперь. - А что ты сказал? И что говорил раньше? - дразнясь, переспрашивает Цзышу - его длинноволосый визави с момента их знакомства говорил много чего, и половина из всего сказанного была прекрасно зарифмована. - Я сказал, что ты, скорее всего, стигматик. Это необычно, но ничего не меняет, - обидно скучно повторяет Вэнь и неприлично долго таращится в ворот больничной пижамы Цзышу. Там виднеются отметины, уже заросшие новой кожей, которые кто только не видел в душевых. Но что они такое, например, против резаного, рваного в насильственной улыбке лица того вечно смеющегося психа? Правда, хлопот от этих его отметин много, и никто не знает, что когда в его тело входит шестой гвоздь, все остальные начинают неприятно кровить, вырывая Цзышу из глубокого сна. Странно, боль уже привычна и спит он поэтому крепко, никогда не теряет сознание и память, не теряет себя, и не болтает на арамейском. Его стигматы просто медленно его убивают, располагаясь в важных акупунктурных точках тела. Цзышу иногда думает - на кой он сдался бы Ватикану? Дыры на его теле совершенно буддийские. ... - И еще сказал, что хочу быть рядом. Всегда. Что ты мой единственный, - произносит совсем близко приятный голос. Ах да. У них же интересный разговор. Цзышу усмехается. "Единственный". Какой пафос. Какая драма. Какие сильные руки, подхватывающие его так вовремя, потому что все шесть гвоздей почему-то разом сдвигаются с насиженных своих мест и гудят, словно в металл кто-то ударил таким же металлом. - Больно? - спрашивает его Вэнь. Цзышу кивает. И с этого дня, ощутив в чужих руках поддержку и силу, вдруг позволяет к себе прикасаться. С каждым новым прикосновением, как и с каждым вбитым в тело гвоздем утрачивая кусочек памяти, в которой были смерть, кровь и слезы в глазах чьего-то чужого ребенка. Обретая все больше давних, позабытых воспоминаний. В которых было детство, ученичество. И еще, возможно, какой-то мелкий, смешной мальчишка, игравшийся со щенком. Щенка давно нет. Мальчишки тоже. Его сумасшедший Вэнь царственно обходит по утрам владения. В огненно-красном халате с распущенной гривой, он важно идет дорожками сада. Тащатся за ним, как обычно, всё те же - беловолосая женщина с разбитым сердцем, смешной мужик в колпаке, красивая девушка, совсем ребёнок, пугающая своим неуместным смехом жертва скальпеля, подхихикивающий всю дорогу. Они все смотрят на доктора Вэня уважительно и со страхом. Возможно, их болезни он тоже сходу угадал. Цзышу на него смотрит тоже. А Вэнь плывет себе сквозь буйный листопад, здесь, в северных провинциях, осень в ноябре приходит настоящая, а зима грозит оказаться снежной. Чжоу Цзышу уже не гадает, отчего кто-то там, в высших сферах, решил, что он - лучший кандидат на ношение божественных отметин. Они неправильно расположены, количество не совпадает с ранами Христа, и никаких пророчеств с языка Цзышу не срывается. Гвозди его бесполезны и непонятны настолько, что уже всё равно. Более важно на данный момент то, что Цзышу глупо, смертельно влюблен. Что ж. Вэнь Кэсин очень красив и умен. Цзышу знает, что влюблен в него еще потому, что тот не бегает со своим открытием по клинике, не звонит Папе в Ватикан, не ищет древние рукописи, не изобретает противоядия, не окропляет Цзышу святой водой. Не имеет никаких иных версий, кроме озвученной, начисто отметая возможность того, что Цзышу - по-настоящему ненормальный. Будто доктору всё равно. Настолько, что он просто тихо несет в себе ответную влюблённость и каждый день доказывает её краткими, неловкими, откровенными прикосновениями - мужчине трудно быть полностью платоничным. Цзышу чует, он взрослый мальчик, как его хотят. Цвет красного халата режет глаз всё сильнее. Волосы стекают по плечам шелком. Доктор Вэнь, вы будете спать со мной однажды? Доктор Вэнь согласно сжимает чужие пальцы в руке. Палата Кэсина удобно расположена в конце коридора отделения небуйных пациентов. Цзышу снова усмехается - они небуйные, ха. Сам он - убийца со стажем, а сумасшедший Вэнь действительно когда-то был доктором. Его диагноз так же размыт, как и диагноз Цзышу. Все они здесь больны какой-то бедой, которую не расскажешь вот так запросто. Палата Доктора-Сумасшедшего-Вэня находится удобно в конце коридора, где сладких стонов - а стоны будут, будут - не услышит никто. Дверь в нее оказывается широко распахнута. Цзышу улыбается, вдруг понимая, как долго этого ждал. Кэсин сидит на застеленной кровати - койка намертво приварена к полу - и это хорошо, не будет ерзать, пока они... - Сколько гвоздей тебе осталось? Будут же еще? - мрачно спрашивает Вэнь и портит этим вопросом всё настроение. Цзышу вздыхает. Каким-то образом он знает - ему отмерено семь. Семь гвоздей. Потом... - Что потом? - понятливо спрашивает Вэнь. Халат запахнут криво, штаны смешно вздёрнуты, обнажая тонкие лодыжки, и эти изящные косточки на них отчего-то волнуют кровь. Когда же последний раз Цзышу вот так таращился на чье-то полуобнаженное тело, да чтобы так волнительно и беспокойно понимать - как же его хочется, этого Вэня? - Потом - не знаю, - честно отвечает он. - Может быть, смерть. Он был в отряде наёмных убийц, его такие слова не пугают. А Вэнь испуганно бледнеет. - Тогда мне нужно очень много тебе сказать, - говорит он серьезно, а Цзышу чувствует ненужность разговоров. Лишь потому, что нечто родное и близкое обнимает их в больничной тишине, доказывая мистическую общность. Как будто давнее подтверждая знакомство, которое забылось. И догадываясь об этом без слов, Вэнь замолкает, чтобы в следующие полчаса не издать ни звука. Ну, как - ни звука. Вообще-то, он очень красиво звучит. Когда Цзышу, сняв с себя халат, ложится на него сверху, стягивает красные одежды, прижимается израненной грудью к груди чужой - Кэсин сухощавый, стройный, приятно теплый. Внимательно глядящий на все его шесть ран и завороженно трогающий их пальцами с заметным сопереживанием. Наверно, именно оно, а может - уйма таблеток, делают его таким мягким там, где еще минуту назад он был упругим и неприлично твердым. Кэсину не так уж много лет. Цзышу с досадой снова вздыхает. - Не нужно, - шепчет ободряюще, - мне уже не больно. Давай трахаться. Кэсин кивает. Кэсин не сопротивляется, когда с него тянут штаны вниз. Кэсин охотно тянется навстречу сам, когда его целуют в губы. Кэсин в панике приподнимается на локтях, когда Цзышу, категорично не согласный с безвольной мягкостью, уверенно опускает голову и вбирает в рот красивый небольшой орган Кэсина. Сосет ему сладко и настойчиво, придерживая рукой под коленкой, чтобы ног не сводил. И поднимает лицо, зная, как стимулирующе выглядит со своим аккуратным, красным, раздраженным от трения ртом. Волосы растрепались, на подбородке слюна. Следом - чужая сперма, Кэсин несдержанно кончает прямо в воздух с разочарованным "м-м", брызжа белесыми каплями Цзышу в подбородок и шею; капли стекают на дергающийся кадык - нельзя не сглатывать, словно от жажды, глядя на возбужденного Вэня, с его распахнутым розовым ртом, в гортани которого стесненное "м-м" преобразуется в бесстыдное "а-а-а". - Какой ты быстрый, - не удерживается Цзышу от комментария и говорит это с улыбкой. Кэсин пыхтит обиженно, и вот теперь Цзышу видит, насколько он младше - мальчик в красном халате, негласный повелитель Долины призраков, сумасшедший Вэнь оказывается всего лишь вчерашним мальчишкой, с неведомой судьбой и странным диагнозом, повстречавшийся ему так поздно и так вовремя. Трахает его Цзышу как может нежно. Но как-то не получается. Переворачивая Кэсина на живот, входит, не пожалев, сразу целиком - не такой уж он и большой. Наматывая волосы на кулак, до отвращения погружается в былое - когда-то где-то была, кажется, одна женщина, а может, и не одна, чьи волосы он так же грубо тянул. Кэсин тонкий в талии, сходство гадкое. Цзышу просит его перевернуться к нему лицом. Кэсин переворачивается и краснеет. Вот так, думает Цзышу, теперь ты мой. Мой мальчик. Мой сумасшедший Вэнь. С раздвинутыми стройными ногами, лежащими на моих плечах, сладко стонешь от неизбежной боли - тело растягивается плохо, словно впервые. Цзышу смотрит Вэню между ног - там все в порядке, снова всё твердое, боль не отвлекает. Славно. Теперь можно толкнуться грубее, сильнее, и мелкими движениями настойчиво тереться головкой о маленький бугорок внутри. Не тратить силы на амплитуду, не отвлекаться, не смотреть в глаза. К черту романтику, ему осталось, возможно, слишком мало, зачем ему эти красивые, темные глазищи, и волосы. Зачем. Цзышу почти плачет - внизу живота копится жар, похоть, а он смотрит на юного своего Вэня и хочет, отчаянно хочет жить. А Вэнь стонет, запрокидывает голову, напрягает живот - ах, как в этот сладкий момент всё у него внизу сжимается, как невыносимо трудно толкаться! А Кэсин хватается тонкими пальцами за складки простыни, следом - за свои упругие яички, держит их в горсти, второй рукой помогая себе кончать. И разливается аромат спелой сливы по белой комнате. Под ключицами, на месте первых гвоздей медленно выступают крохотные капли крови, пока Цзышу, на замечая этого, зажмуря глаза, толкается в Кэсина последний раз, замирая в нем, пуская в него свои соки, сильно давя на раскинутые колени ладонями... - Я же так и не сказал, - шепчет Кэсин, нарушая длительную тишину, - если ты только позволишь мне, я найду способ удалить... изъять из тебя эти проклятые гвозди. Я сразу догадался, что это. Увидел тебя в душевой. Понял, что внутри - что-то. Стал читать. Такого ни у кого не было, верно? Я не хотел говорить, не хотел... навязываться. Ты же поэтому спрятался здесь ото всех? Чтобы оставили в покое? Я тоже могу. Постараюсь уйти, если скажешь. Только сначала мне нужно будет убедиться, что ты... живой. От этого же не умирают? Я узнавал - редко. И конечно, ты не умрешь. Но если вдруг, то... просто позволь мне найти способ. Потому что... ну... мы же теперь... это... "Мы же теперь ЭТО", - кивает мысленно Цзышу. Теперь можно. Куда ж я от тебя теперь, сумасшедший Вэнь. Сливой пахнет сильнее и гуще. Кэсин вдруг ведёт носом - нос у него породистый, ох. - Кажется, пахнет цветущей сливой,- удивленно говорит он и ерзает под Цзышу: сперма противно остывает между их телами и становится липко. - Тебе кажется, - выдавливает из себя Цзышу, изумленный тем, отчего раньше никто, кроме него не чуял проклятого аромата. И много раз размышлявший на тему - когда и в какое место будет вбит его седьмой гвоздь и понимающий в эту минуту - наверно, прямо сейчас, и прямо в самое сердце. Там, где теперь живет Кэсин и его глупая уверенность в том, что он найдет "способ". Вэнь свирепо пыхтит сильнее - принюхивается. Пахнет двумя мужчинами, их остывающим возбуждением, несдержанной нежностью, сексом и безысходным ноябрем. - Пахнет сливой, - упрямо твердит этот безумный, влюбленный в мертвеца Вэнь, совсем ни о чем не догадываясь. Цзышу тихо гладит его по белым, длинным, абсолютно седым волосам. Цзышу его нежно обнимает.