Инферналес

      Барбатос смакует губами янтарный привкус, неба вылизывает языком, оставляя кровавые росчерки. Это идиллия многогранная, где ветер — боль, задушенная в легких приторной пеной спирта. Мысли жгутся, пульсирует память, осколки разбитые разбрасывая под босые ступни меланхоличного прошлого.       -Не может такого быть,- у Барбатоса глаза-стекляшки, забитые искрами смеха и некоего разочарования.- Ты же бездушная тварь, куда тебе до высоких чувств.       Анемо, анемо, анемо,— шепчет в порывах сквозняк, в пол втоптанный. Моракс отстраненно думает, что да: он земля, грязь, обретшая тело, фигурка глиняная, отпечаток на топком иле — до любви ему не дотянуться.       Высоко.       От гео отталкиваются, чтобы взлететь, но почти каждый из них — разбивается. Гео впитывает кровь едкую и смотрит бездушно, пока анемо невидимый уносит крики раздробленные в свое сердце.       Барбатос может чувствовать. Барбатос может принять. Моракс — нет. Моракс не ощущает жидкого градуса, Моракс с губ растресканных вино слизывает.       Горько.       -А вообще, даже если и так,- глаза прозрачные всматриваются мимо тела, в то, что можно было бы назвать душой, если бы она у него была,- но Фатуи? Почему я ни капли не удивлен?       За стеклом туман, привычный Мондштадту утром, холодные иглы впиваются в кожу сквозь тонкую щель. Ничего не видно, у Барбатоса под веками мрачные пустоши и безответная тишина.       -В любом случае, он человек.       Архонт смеется, заставляя вино волнами колыхаться, размазывая капли росы и крови по дощетчатому столу. Эта нелепая шутка.       Шторм бушует в пустой груди.       -Он Фатуи, нет,- Барбатос вскидывает подбородок, смотря сверху-вниз,- Предвестник. Ты правда думаешь, что его можно назвать человеком?       Моракс вспоминает всполохи рыжих волос, отражающих солнце Ли Юэ бордовыми бликами, и губы истерзанные, растянутые в широкой улыбке.       -Да, пусть ты и считаешь его чудовищем.       Барбатос хмыкает, его лицо, искаженное пьяной негой, застыло между болью и удовольствием. Моракс умеет читать между строк, о нем тоже думают, как о монстре.       -А дальше? Ты в курсе, что можешь только смотреть, но не прикасаться, как к изысканной драгоценности, на которую у тебя нет моры?       За чувства надо платить чувствами. Он знает, но не может ничего сделать. Его сердце — фигура шахматная, выточенная из скал. Пешка жалкая, до конца не обглоданным не дойти. Ему нечего Аяксу дать, кроме иллюзии любви жалкой.       -Хотя ты Архонт, Моракс, ты самый неполноценный. Как ты смог прожить столько лет, ощущая себя никем?       Он хочет касаться так, чтобы Аякс не прекращал улыбаться. Он хочет целовать порывами, а не выученными механизмами. Хочет защищать искренностью, не необходимостью. Хочет чувствовать, что делает так, как нужно, так, как ведут желания, так, чтобы Аякс никогда не представил себя никем.       Моракс не знает, как. Моракс неправильный.       Моракс не способен быть человеком.       -Люди считают тебя Богом, но ты так близок к земле, так близок к тому, что под ней,- он знает сколько трупов под Мондштадтом, туман сгущается, не становится тоньше.- Ты обделен эмоциями, потому что из мертвецов вылеплен?       Моракс пожимает плечами.       Холодно.       Аякс всегда напрашивается на драку, Аякс всегда жалуется, что он много болтает, но не о себе, Аякс всегда рядом, когда что-то идет не так. Предвестник не страх — порождение хаоса в немой гавани Бога.       Он притягивает, не отпускает, заставляет оборачиваться раз за разом просто, чтобы увидеть жест резкий, глаза искрящиеся и ломкий взгляд.       Барбатос смотрит так, будто ему совсем не весело. Барбатос думает, что все убитые Одиннадцатым сейчас зарыты не в земле — в теле Гео Архонта.       -Моракс,- Барбатос облокачивается на стол, вытягиваясь вперед, касаясь груди чужой, где ничего не бьется,- ты действительно думаешь, что любишь его, когда твое сердце мираж?       Ветер бьет по костям, пытаясь найти хоть что-нибудь, но не находя ничего. Моракс вглядывается в чернильную гладь вина и улыбается криво.       -Тогда мне стоит его отдать?       Венти ладонь все еще прижимает к ловушке из ребер с вакуумом безразличия и зла внутри. Чжун Ли смотрит так, словно без сердца, он наконец обретет его.       Его.