чай на столе

29 августа.       Хо,              Я уже не помню, когда писал тебе вот так в последний раз, но обстоятельства заставляют меня снова сесть за свой любимый ноутбук и вместо того, чтобы открыть сайт для продолжения просмотра «Пищеблока» — российского сериала, неплохого, если тебе интересно, — создать новый файл в текстовом редакторе, который впоследствии я собираюсь отправить тебе. Я даже не уверен, что за эти годы ты не сменил адрес электронной почты. Когда я в последний раз отправлял тебе письмо? Мне кажется, с тысячелетие назад. И, если честно, как бы сильно я ни любил эти наши переписки, я из этого вырос. Я думал, что больше не буду в этом нуждаться. Но… проблема в том, что я оказался в ситуации, в которой могу рассчитывать только на твои понимание и помощь.       Вряд ли ты мог откуда-либо об этом узнать, но я переехал. Из множества вариантов стран и городов я выбрал Санкт-Петербург. И нет, пожалуйста, не комментируй это никаким образом — я знаю, что ты подумал: а на хрена? Причин тому несколько, но основной, конечно, являются деньги. Обучение в Питере не самое дешёвое, но терпимое. Смешно даже: столько лет учиться на красный аттестат лишь для того, чтобы поступить в Питере, а не, к примеру, в Пусане, как я всегда того хотел — так сказать, воспользоваться всеми преимуществами возвращения на историческую родину. Возможно, я испугался. Возможно, я просто не то чтобы готов к этому самому возвращению.       В любом случае, я здесь, и я договорился с одним парнем снимать комнату в коммунальной квартире, потому что, наверное, мне слишком скучно живётся. Почему-то мысль о жизни в общежитии казалась мне ночным кошмаром. Родители сказали, что не станут спонсировать съём квартиры, так что, спустя долгие уговоры и споры, мы пришли к консенсусу — коммуналка.       Тогда я нашёл Тэхёна.       Тэхён тоже кореец, и такой же, как и я — из здешних, созданных в Российской Федерации. Правда, он родился в Питере, а переселение в коммуналку стало вынужденным шагом, чтобы сбежать от гиперопеки со стороны его родителей. Далеко бежать не стал — побоялся; знаешь, я уже думаю о том, что мы слишком много боимся, но да не об этом сейчас. Он рассорился с ними и переехал сюда, продолжая обучаться в своей шараге — так он называет колледж искусств, расположенный совсем недалеко от Дворцовой площади. К слову, мой универ находится совсем близко к нему — мы решили ездить на пары вместе.       В городе я пока не очень ориентируюсь — сказал бы, совсем не. В отличие от по уши влюблённых в питерскую романтику подростков, я не так сильно горел этим городом, чтобы когда-то сюда переехать. Поэтому я здесь прежде не был и ничего о городе не знаю. Зато Тэхён — настоящий патриот своего города, знает историю каждой улочки и каждого дома. Я приятно удивлён и думаю, что вряд ли смогу с ним соскучиться.       Но, если честно, причиной тому, что я начал снова тебе писать, является не мой переезд и интересный сосед, и даже не мои впечатления от Питера, которых, к слову, пока не так много — обычный муравейник, просто здания пониже, покрасивее и вывески поменьше.       Нет.              Причиной моего письма тебе служит кое-кто, а не кое-что.       Прошла пара дней, прежде чем я решил, что хочу тебе написать. Всё это время я лишь раздумал — могу ли, хочу ли, должен ли. Но я боюсь рассказывать об этом Тэхёну. Пока мы не столь близки, понимаешь? А тебе я могу довериться. Всегда мог.       Так вот.       Первая наша встреча длилась ровно шестнадцать секунд.       Никакой романтики — лишь бардак кухни коммунальной квартиры. Пахло каким-то супом, на газовой плитке свистел чайник; из одной из комнат доносились звуки телевизора — знаешь, очередной безумно эмоциональный сериал по «России-1». Тэхён открыл дверь в квартиру, включил жёлтый слабенький светильник — подвешенную к потолку лампочку без люстры, — бросил ключи на полочку у треснутого зеркала и заявил, что теперь это место — мой новый дом.       Он сидел в кухне за столом, поставив одну ногу на табуретку и уткнувшись в колено подбородком. Вместо приветствия — сухой взгляд карих глаз, молниеносно оценивающий меня как на фейсконтроле; полосатая футболка с длинными рукавами, размеров на десять больше его самого; копна выжженных красками медных волос. Чёрная кружка с изображением знака зодиака — «весы».       Я тогда неуверенно улыбнулся, безмолвно здороваясь.       Но в ответ ни слова. Только взгляд.       Взгляд, навсегда осевший тёмной копотью на стенках моего организма.       А потом Тэхён затолкал меня в теперь уже нашу общую комнату.       Уже позже, после того как я немного устроился, я спросил про соседние комнаты и их жильцов. Тэхён мельком рассказал про каждого: одинокий мужик-пьяница, сомнительная тётка, студентка-наркоманка, Чимин. Про Чимина он много не рассказывал, впрочем, я уже потом понял — люди Тэхёна интересуют в последнюю очередь. Такие они, художники и архитекторы, деятели искусства.       Самого Чимина в тот вечер я больше не видел — только тонкую полоску света из-под пошарпанной коричневой двери.       Несмотря на то, что видел я его всего раз и каких-то жалких шестнадцать секунд, он всё же разволновал меня — в том смысле, что мне ужасно хотелось ещё хоть раз, хоть краешком глаза увидеть его, рассмотреть получше, может, спросить, откуда он, почему красится именно в рыжий, почему так редко выходит из комнаты, почему не здоровается, в конце концов.       С этой целью я начал капать Тэхёну на мозг — мол, расскажи, что за парень. А Тэхён косился, но что-то да выдавал: мол, простой сосед, не мыл никогда чашку, из комнаты выходил редко и ездил всегда на трамвае. Тэхён первое время пытался всё позвать его погулять, развеяться, потусить. Но Чимин всегда отказывался. Тэхёну надоело, и он перестал.       Сам же Тэхён отнюдь не такой. Он поступил в колледж два года назад; если верить его рассказам, держится в нём он только благодаря божьей помощи и невероятной силе своей харизмы. Он всегда безумно любил рисовать, а год назад открыл небольшой магазинчик в интернете, где стал продавать сделанные собственноручно стикеры, открытки и ежедневники. Не то чтобы он сколотил на этом целое состояние, но хватает на то, чтобы съехать от родителей и снять комнатушку в коммуналке.       Мы с ним познакомились не так давно. Начиналось всё с ролок в соцсетях, потом — просто переписки. Оказалось, кроме фанатских интересов у нас много общего — ты ведь прекрасно знаешь, что корейцам часто непросто адаптироваться в других странах, особенно тех, где проблемы расизма стоят довольно остро. И сколько раз нас обоих называли узкоглазыми? Братья по несчастью должны держаться вместе — вот мы и держимся. А теперь Тэхён радушно принял своего интернет-друга жить вместе с ним в одном из бывших доходных домов.              Короче, в тот вечер Тэхён уснул, а мне не спалось — после переездов я всегда плохо справляюсь с накопившейся внутренней тревогой. Я пялился в стенку, обклеенную светящимися пластиковыми звёздочками, и слышал, как за приоткрытым окном продолжал жить и цвести город — мы живём почти в самом центре.       Мне непривычно и немного страшно — мой-то родной город слишком крохотный по сравнению с Питером. Но поступление в университет здесь открывает слишком большое количество новых дверей, от которых я никак не могу отказаться. Экзамены для поступления по ложечке съедали мои нервы, но я справился и как раз всё лежал и думал о том, что перешёл на второй уровень сложности. Знаешь, как в играх. Интересно, есть ли возможность сохраниться?       В общем, я всё лежал, думал, думал, глядел в потолок, пока не услышал, как за стенкой тихо начали играть на гитаре. Я, если честно, просто охренел. Времени было уже под два часа ночи. Я, конечно, не ожидал тишины и удобств президентского люкса, но гитара в два часа ночи? Серьёзно? Помню, я так нахмурился, что брови стало больно. Уставился перед собой и увидел, что полосатые обои у потолка от стенки отошли. Прислушался. И уснул.       Вот так просто, представляешь?       Не знаю, кто этот Чимин такой — стена, у которой я сплю, смежная с его комнатой, — но у него явно есть какой-то магический дар. Тревога от его игры просто встала и ушла, в голове стало так тихо и будто бы мягко. Так спокойно, что это даже пугает.       Следующим утром я проснулся даже будто бы выспавшийся, хотя, конечно, синяки под глазами никуда не делись. Вышел из комнаты, чтобы умыться, а комната Чимина как была запертой, так и осталась — лишь тонкая полоска утреннего света виднелась в щели меж дверью и полом-ёлочкой. И тишина.       Я умылся, зашёл на кухню и заметил немытую чашку со знаком зодиака «весы». Мозгов моих хватило только на то, чтобы отмыть её чёрные стенки в знак благодарности.       Не знаю, к чему это приведёт и приведёт ли. Хочу держать тебя в курсе, если ты не против. Сегодня будет вторая ночь, и я, если честно, надеюсь услышать звуки гитары снова.       Ну, давай.       Чонгук.               7 сентября.       Хо,       Тэхён уехал на две недели в лагерь для художников — чёрт его знает, что за лагерь такой. Вроде, проводится каждую осень для того, чтобы у рисовак был красивый референс для пейзажа. Я ничего так и не понял. Расстроился только, что остался совсем один — мне жутко неуютно находиться в коммуналке без Тэхёна. Но, наверное, пришла пора взрослеть.       Я езжу по городу на метро. Кажется, в Питере на метро можно доехать до куда угодно — хоть садись и езжай исследовать. В моём городе от метро лишь одна станция — и та теперь просто подземный переход. Ну, ты знаешь. А здесь… боюсь, однажды я точно где-то да заблужусь. А спуски? Ты бы видел. Ад клаустрофоба с боязнью высоты в одном флаконе. Встал — и едешь, едешь, едешь. Как будто полжизни катишься. И люди стоят, ждут, будто никуда не торопятся. Удивительный город.       Я пока не завёл друзей и почти ни с кем не познакомился. Пара ребят с моей группы поинтересовались о моём происхождении и спросили, говорю ли я по-корейски и ем ли собак. Впрочем, ничего нового. Нет, есть и хорошие ребята, я в этом уверен. Просто… пока мало времени прошло. Ты же знаешь, мне всегда тяжело давались знакомства. Мне только с Тэ повезло — всё-таки через интернет и с помощью игр это как-то проще, что ли.       Осень в Питере выдалась пасмурной. Мне все подряд говорят, что мне очень не повезло в этом году — дожди, холод. Будто в другие годы здесь райский остров и пальмы. Мне всегда так забавно выслушивать эти причитания от горожан, в шкафах которых у каждого есть дождевик, а то и не один. Я вот себе, кстати, пока не завёл — а надо бы. Вчера промок до нитки, сегодня насморк и горло першит.       Помнишь, я писал про Чимина? Когда Тэ уехал, я подумал, что, может, мне удастся всё-таки поболтать с ним — в конце концов мы соседи, а я чертовски одинок. Знаешь, я рад побыть один, я часто в этом нуждаюсь, но я ненавижу одиночество — я к нему пока не привык. Скажу честно, что в новом городе и без близких рядом мне хреново, а тут ещё и Тэ свалил. Мы, конечно, переписываемся, но это не то. Мне нужно… присутствие. Как бы странно это ни звучало.       В общем, я решил, можно попробовать. Утром, умываясь, не закрывал дверь в ванную, глядел на дверь в его комнату, ждал, пока он выйдет — но нет. Завтракал на засранной кухне, взглядом сверля его кружку. Её, кстати, я мою каждый день — не знаю, зачем. Она постоянно стоит грязная на полке у окна, будто он пьёт кофе, глядя на грязный серый город за окном. Может, вдохновляется?       Потому что играть по ночам он не перестал. Каждую ночь, каждую. Не громко, но тихо, аккуратно, словно линеечкой вымеряет каждое движение своих пальцев. Красиво. Но главное — успокаивающе.       Я мог бы вскочить с постели посреди ночи и начать ломиться к нему в комнату, чтобы заставить его перестать, но я не могу. Единственное время, когда я не испытываю тревогу, — ночь. Потому что за стеной какой-то пацан наигрывает мелодии на гитаре.       Поэтому я думаю о том, как отблагодарить его. Я знаю, ты наверняка думаешь: зачем мне это? Раз парень такой скрытный, было бы лучше просто оставить его в покое. Но… не знаю. Мне хочется дать ему понять, что его творчество значит. Даже если ему будет наплевать.       Я обязательно что-нибудь придумаю.       Ну, давай.       Чонгук        15 сентября.       Хо,       Я попробовал постучать в его комнату днём.       Я точно был уверен, что он в комнате, потому как слышал, как он что-то напевал. Других соседей не было, и я решил, что это идеальное время — ну, вдруг он их стесняется или ещё чего. В общем, я делал домашку, когда услышал звуки из-за стены, и сразу рванул в коридор. Мне стоило титанических усилий попробовать постучать. Я очень волновался, потому что не знал, что мне стоит сказать. Вдруг он решит, что я сумасшедший? Я того не хотел, но и мысли в кучу собрать не смог. Решил так, действовать по обстоятельствам.       Но обстоятельств не случилось, потому что он не открыл. Умолк, когда я постучал, но не удостоил даже вопросом о том, кто стучит. Может, знал. Я начал думать, он меня избегает — какой-то хрен с горы моет постоянно его кружку и не жалуется на ночные репетиции. Ну, точно фляга свистит у парня. Может, и вправду так решил? Тогда у меня проблемы.       Ночью после того дня было тихо. Я подумал, что обидел его или испугал. Меня не отпускало всю ночь, тишина давила так, будто комната сдувалась с каждой минутой подобно воздушному шарику, а я внутри — кислорода нет, только я, ночь и паника. Фонарь, противно светящий прямо в мою комнату. Холодная постель и одиночество — целая тонна.       Я вот что подумал — похоже, он любит быть один. И я не имею в виду, что я тупой и сразу до этого не догадался. Он любит быть один. Ему комфортно одиночество, он его не ненавидит и не боится. Он им живёт. А тут я со своими благодарностями.       Как думаешь, мне стоит отвалить?       Можешь не отвечать, я сам всё понимаю.       Попробую заменить гитару на сонные таблетки.       Ну, давай.       Чонгук.        3 октября.       Хо,       Я не выдержал, написал ему записку и засунул под дверь. Ничего такого — просто сказал, что хреново сплю, когда в квартире тихо. Сказал, что у него явно есть талант и что я не буду против, если он продолжит играть.       Я ничего не ждал. Я просто хотел сказать это. Но ночью того же дня он снова заиграл, представляешь? Более того, он начал петь. И прежде я никогда ещё не чувствовал мурашек от чьего-то пения, если честно.       Я хотел бы записать его голос на диктофон. Я не уверен, мне кажется, он не профессиональный вокалист, но звучит очень красиво, особенно с аккомпанементом в виде гитарных переливов. В ту ночь я не спал спокойно — я так, так хотел, чтобы он не останавливался, и чтобы я не уснул, чтобы слушать его хоть всю ночь напролёт. Но всё же я отрубился. Кажется, он пел «Белую ночь». Его голос до сих пор вибрирует в моей голове.       Следующим утром я помыл его кружку и вложил в неё шоколадку, а под дверь кинул записку, где попросил совершить то же чудо со мной снова. И он сделал. И шоколадку съел.       Хо, я впервые не чувствую себя в этом городе одиноким, понимаешь? Не знаю, как и почему, но у меня словно появился кто-то, кто знает, через что я прохожу, и хочет мне помочь. Мне наплевать, хочет ли Чимин того на самом деле — он просто делает то, от чего мне становится лучше. Я могу спать, и я чувствую, словно мы заботимся друг о друге — немного, но делаем это по-своему. Это греет мне сердце.       Но я всё же так сильно хочу снова увидеть его и поговорить. Я чётко помню его образ, но детали ускользают от меня. Я хочу восполнить их, хочу спросить у него столько всего и хочу, чтобы он спросил у меня тоже. Даже если это никогда не случится, я ведь могу просто хотеть, правда?       Буду продолжать хотеть и надеяться. Планирую кинуть ему ещё пару бумажек, авось, он сжалится надо мной.       Ну, давай.       Чонгук.        17 октября.       Хо,       Мой дядя всегда говорил: это нормально, если я вдруг пойму, что выбрал не то направление в университете. Только это и греет мне душу, потому что от учебного года прошло лишь полтора месяца, а я уже ненавижу свою профессию.       Вчера я задержался в университете настолько, что едва успел в продуктовый забежать перед закрытием. Купил молока, хлеба и вкусный фруктовый чай — тот был по акции. Я его очень люблю, но он, зараза, слишком дорогой для студента.       Это глупо, но, увидев его на полке, я вдруг подумал о Чимине. Я хотел бы, чтобы он попробовал что-то кроме дешёвых пакетиков какой-нибудь «принцессы». Так что я сразу бросил коробочку в свою корзину и помчался домой.       В нашем доме нет лифта, а в выцветшем коридоре парадной всегда воняет сигаретами. Я ничего не имею против курения — ну, кроме, разве что, базового принципа о вреде, — но запах просто не выношу. Между вторым и третьим этажом всегда сидит немецкая овчарка по имени Боря, которая встречает дочку хозяина со школы с тех пор, как за девочкой проследил от самой школы какой-то мужик и чуть не изнасиловал прямо в парадной. Боря парень добрый, гордо сторожит последнюю ступеньку пролёта. Я всегда даю ему что-нибудь за службу.       В этот раз тоже остановился, решил погладить, похвалить. Он похвалу любит — сразу расплывается. Говорят, собаки любят хороших людей. Надеюсь, дело в этом, а не в колбасе.       Я уже почти закончил с нежностями, когда заметил перед нами с Борей фигуру — поднял глаза и чуть не выронил все свои сумки. Передо мной стоял Чимин. Представляешь! Я наконец смог увидеть его. Он смотрел на нас, а на лице у него не было ни одного признака эмоций. В пальцах была зажата дотлевающая сигарета.              Я нелепо улыбнулся и поздоровался, глядя, как тёмно-оранжевый свет лампочки в парадной бросает тени на его лицо. Он был в чёрной футболке, словно совсем не мёрз, узких чёрных джинсах и потрёпанных «вансах». Медные волосы были немного взлохмачены.       Я не прекращал глупо лыбиться, хотя мне было ужасно неловко. Я так хотел завести беседу, но между нами валялся Боря. Чимин даже не сказал ничего, никак не здороваясь, а из общих тем у нас была только погода и моя тревожка. Я постоял, потом попрощался с Борей и перешагнул через него, мысленно извиняясь и уверяя, что ему расти уже некуда. А потом, стоя уже рядом с Чимином, спросил его, идёт ли он домой.       Он посмотрел на меня так, будто я ничего не значу — ни в его, ни в своей собственной жизни. Потушил сигарету об облезший подоконник, бросил дымящийся бычок в банку с другими бычками. И пошёл наверх, в сторону нашей квартиры. Я поплёлся за ним.       До того, как он успел бы скрыться в своей комнате, я сказал, что купил для него чай. Он притормозил, но, так ничего и не ответив, закрыл за собой дверь. Я налил чай себе и ему и оставил его кружку на столе.       Утром кружка была пустой и грязной. И я никогда так не радовался подобным обнаружениям.              Ну, давай.       Чонгук.        24 октября.       Хо,       Тэхён такой шумный, и его так много. Я устал. Я знаю, что жаловался тебе об одиночестве, но, клянусь, это другое. Я не могу побыть один. Я не могу написать Чимину новое письмо.       Вчера я видел, как Чимин ехал в трамвае — я сидел чуть поодаль от него. Я думал, стоит ли мне подойти, но не стал. Чимин выглядел слишком погружённым в свои мысли, он был в наушниках, прижавшись лбом к окну, вглядывался в узкие улочки города, пока я разглядывал его. Мне стыдно, но я не мог унять своего любопытства. Чимин красивый, а контраст цвета его ярких волос и этого мрачного пасмурного города заставляет меня восторженно задерживать дыхание.       Вечером я гулял по Невскому и смотрел на уличных музыкантов, гадая, выступал ли когда-нибудь здесь Чимин. Вряд ли, конечно. Однако я уверен, что он сыскал бы огромную популярность. У него правда есть талант, и не один. Жаль, что среди них нет таланта общения.       На самом деле в центре очень людно, слишком. Я до сих пор не привык к такому скоплению людей. Кажется, будто одна улица способна вместить всё население моего родного города. Я редко суюсь в туристические места, обычно сворачиваю в проулки и предпочитаю блуждать по дворам-колодцам и разыскивать остатки прошлого. Каким было моё удивление, когда я обнаружил настоящий фонтан в одном из дворов! Нашим серым хрущовкам такое и не снилось.       Жёлтые листья застилают сырые тротуары. Кажется, дожди здесь будут до тех пор, пока не превратятся в снегопады. Возвращаясь домой, я забрёл в очередной раз куда-то в проулок — надеялся спрятаться от людей, и там наконец-то стало тихо. Я больше не слышал голос парня, который гнусаво перепевал «На заре», остался наедине с ветром, качавшим провода. Фонарь мигал, отбрасывая тени на жёлтые облупившиеся стены домов. К вечеру особенно зябко, и я застегнул покрепче свою куртку, глядя на мокрый асфальт под ногами. Тут я вдруг поднял глаза и остановился.       Я не шёл домой. В один прекрасный момент я вдруг понял, что шёл просто куда-то — или в никуда. Тёмные сумерки обволокли меня, в тишине шелестели ветви деревьев. Я прикрыл глаза. Сначала мне показалось, это мои собственные мысли от напряжения стали гудеть. Но очень скоро я понял, что ошибался. Мелодия казалась такой далёкой, словно я на дне узкого каменного колодца, а она — вдалеке под солнцем. Тонкая, как паутинка, дрожащая между высоких стен. Я замер. Моё сердце колотилось, словно хотело вырваться наружу.       Он где-то рядом.       Я зажмурился так сильно, что стало больно. Открыв глаза, я поднял голову. Это не был мой дом, я с трудом понимал, где оказался. Звук будто шёл из самих стен, словно пел сам переулок, запертый меж домами. Огни деревянных окон казались слепыми. Я был один, но не был одинок — в этот момент наша с ним связь казалась мне как никогда ясной. Песня продолжалась, слов я не мог различить, но я чувствовал её каждой клеточкой своего тела.       От эмоций я впервые ощутил порыв прослезиться. Губы дрогнули. Я молвил беззвучно: «Ты не одинок», но тут же понял, что это неправда.       Провода завыли сильнее, и голос растворился в темноте. Остался только шорох листьев под ногами — мёртвых, чёрных от воды.       Я сунул руки в карманы и пошёл дальше.       Возможно, я схожу с ума.              Рассуди сам.              Ну, давай.       Чонгук.        2 ноября.       Хо,       Жизнь в коммунальной квартире — это опыт, которого нельзя никому пожелать, но и забыть невозможно.       Утро в нашем доме всегда начинается с дребезжания старых труб. Очередь в ванную расписана по минутам, и, если ты умудрился проспать — жди, пока остальные закончат. Несколько раз мне приходилось чистить зубы на кухне, чтобы не опоздать на пары.       Ванная, к слову, это отдельная история. Не знаю, кто додумался сделать в многокомнатной квартире совмещённый санузел. Узкая длинная комната сохранила оригинальную цветную плитку на полу, ей по меньшей мере уже около ста лет. Разумеется, никто из соседей не бережёт её. Стены покрашены в этот ужасный изумрудно-зелёный цвет, каким попортили далеко не одну историческую парадную в центре. Ванну, кажется, видел ещё сам Николай. Разбитый и пожелтевший от налёта туалет научил меня делать дела полусидя.       Душ тоже всегда по расписанию — оно висит на шкафу у ванной. Если ты пошёл вечером на пробежку или в зал, а потом решил сходить помыться — будь добр, дождись своей очереди. Я заселился последним, так что и в душ хожу после всех. Горячая вода заканчивается задолго до этого.       Нельзя ничего своего оставлять в общих зонах без записки. Оставишь гель для душа или пасту — самый быстрый из соседей смело присвоит это себе. То же касается и продуктов в холодильнике. Как-то раз кто-то съел мои пельмени, которые я приготовил в своей — купленной на кровные! — кастрюле. Сама кухня с бесконечно скрипучими половицами и облезлым деревянным подоконником достойна сцены в фильме Балабанова. Если бы Тэхён не жаловался на запах еды, я бы ел только в комнате.       На старой газовой плите всего две конфорки и одна — нерабочая. Часто кто-то сжигает свою еду, и форточка на кухне открыта нараспашку. На столе помимо старого чайника и пыльной хлебницы стоит стеклянная грязная пепельница.       Тётя Лена, соседка, постоянно готовит яичницу только с жареным луком. Она хочет казаться приятной женщиной, но постоянно ворует чужую почту из почтовых ящиков. Наверное, рассчитывает найти что-то ценное. Я помогал ей таскать сумки даже после того, как увидел это. Славно, что я пишу письма только тебе и Чимину.       Дядя Серёжа — ещё один наш сосед. В прошлом моряк, он встаёт раньше всех, и мне вечно приходится вымывать раковину от его сбритой щетины. Он мужик неплохой, на самом деле. Часто рассказывает о своей службе, пока занимается ремонтом часов — это сейчас его заработок. Я всегда слышу, как тикает куча часов в его комнате. Ещё он пьёт чифир с коньяком, и если бы я попытался отмыть его кружку с флагом Российской Федерации, мне пришлось бы использовать кислоту.       В третьей комнате живёт студентка по имени Катя. Я видел её только пару раз. Она — олицетворение питерской молодёжи в самом карикатурном его исполнении. У неё очень короткие выбеленные волосы и болезненно худое тело. Мне кажется, у неё проблемы с веществами, но я не берусь судить. Взгляд у неё часто дикий, а я не хочу списывать это на то, что она никогда не видела азиатов.       В четвёртой комнате живём мы, а в пятой — Чимин. Его комната крайняя, в глубине дома, соседствует лишь с нами. Наверное, поэтому никто не жалуется на шумного соседа. А, может, всем просто наплевать. Каждый из здешних жителей хорош по-своему. Иногда это раздражает, но я сам пошёл на это.       Честно говоря, несмотря на то, что комфорта в нашем жилище — крупицы, я не собираюсь никуда деваться. По крайней мере до тех пор, пока не налажу общение с Чимином.       Вчера я нашёл среди старых книг в серванте в коридоре нотную тетрадь. Она подписана инициалами — «Ч. П.». Я уверен, что это его тетрадь — чья же ещё. Кажется, будто он нашёл её где-то на блошином рынке, потому что сама по себе тетрадь сделана ещё в СССР, но надписи не кажутся такими уж древними.       Обнаружив её, я ожидал классические музыкальные произведения, какие обычно изучаются в музыкальных школах, однако там не было ничего и близко подобного. Чимин разбирал по нотам простые песни — современные и не слишком. Здесь я нашёл и «Белую ночь», и «Кофе мой друг», и «Моё море», и «Три полоски», и ещё кучу других известных песен. Ничего авторского, хотя я был уверен, что такой, как он, пишет что-то своё. Возможно, он просто записывает их в другую тетрадь.       Ой, моя пришла моя очередь идти умываться.       Ну, давай.       Чонгук.        5 ноября.       Хо,       Я писал совсем недавно, но я просто обязан поделиться с тобой новостями прямо сейчас.       Я не обсуждаю Чимина с Тэхёном. Он продолжает выкручиваться из диалога каждый раз, когда я решаю заговорить о нём. Недавно заявил, что я совсем свихнулся. Возможно, это действительно так, однако погода всё ещё дерьмовая, университет всё ещё дерьмовый, хата всё ещё дерьмовая и я всё ещё по-прежнему дерьмово одинок. Так что Чимин — это единственная светлая часть моих серых будней. Таинственность его личности делает всё многократно интересней, но я правда хочу сблизиться с ним. Мне кажется, что у нас очень много общего.       Сейчас уже за полночь, и я не сплю. Сегодня утром я выяснил, что можно выбраться на крышу нашего дома. Тэхён уже был там и дал мне подробные инструкции. Я никогда ещё не выходил на крыши, но наслышан, что в Питере это одна из фишек. Дождавшись темноты, я поднялся к чердаку и нашёл ключ за трубой, в дырке в стене. Сам чердак — страшное, пыльное место с низким потолком и деревяными балками. Я слышал голубей, скрывающих там свои гнёзда. Подсвечивая фонариком себе дорогу, я медленно плёлся к нужной точке, отсчитывая мысленно шаги. Тэхён сказал, нужно тридцать шесть, а я насчитал тридцать четыре.       Отперев слуховое окно, я встретил лицом порыв сырого морского ветра. Ноябрьский дождь стучал по жестяным водостокам, превращая город в размытое полотно огней. Я спустился к кирпичному парапету и сел, сквозь ограждение рассматривая пейзаж. Мне кажется, я был настолько восхищён, что забыл, как дышать. От холода сводило пальцы, но мне было наплевать. Капли дождя словно слёзы стекали по моим щекам и пропитывали мой свитер.       Тогда вдруг вместо запаха сырости я почувствовал вонь сигарет.       Я осмотрелся: пахло так ярко, будто курили совсем рядом. Мои глаза довольно быстро нашли огонёк сигареты в темноте в углу крыши. Приглядевшись, я смог рассмотреть фигуру. Чимин. Это был он! Я не мог поверить в это. Клянусь, я почти свыкся с мыслью о том, что придумал его. Он сидел на самом краю, там, где металлические листы обрывались в темноту. Рыжие влажные волосы были растрёпаны ветром, а лицо блестело в сумерках испариной. Горький дым его сигареты грузным облаком навис над ним.       Я дёрнулся, будто собирался подорваться с места и подбежать к нему. Однако в ту же секунду меня поразило такое чувство, будто я весь превратился в камень. Тело казалось мне чужим, мир вокруг — чем-то ужасно далёким. На мгновение остались только мы вдвоём. Моё сердце ещё никогда не билось с такой скоростью.       Чимин сделал затяжку, и кончик сигареты осветил его лицо алым.       Тогда я понял, что это мой шанс.       — Эм… Привет? — голос мой прозвучал жалобно, хрипло. Я был смешон.       Чимин обернулся на звук. Его глаза во тьме казались маленькими черными дырами.       — Прячешься здесь? — добавил я, просто чтобы дать ему возможность ответить на вопрос, а не проигнорировать меня.       Губы Чимина разомкнулись, чтобы выпустить дым. У него пухлые губы красивой ровной формы. Я не позволил себе смотреть на них слишком долго.       — А ты?       Он заговорил со мной. Я думал, что ослышался, но он глядел на меня, ожидая ответа.       — Да? То есть нет. Просто Тэхён сказал мне, что здесь красиво, — я сглотнул, уперевшись рукой в скользкий от влаги металл под собой. — Дождь идёт.       Я прикусил язык, осознавая, что несу чушь.       — Здесь всегда дождь.       Он был прав. Его взгляд устремился вперёд, и я заметил, что он в футболке. На улице едва ли был ноль градусов.       — Меня зовут Чонгук, — сказал я, пытаясь продолжить диалог, о котором так долго мечтал. — Мы встречались пару раз. Ты давно здесь живёшь?       Чимин сделал новую затяжку. На его пальцах сверкнули серебряные кольца — штуки три на правой руке.       — Будешь курить?       Я растерянно приоткрыл рот. Ты ведь знаешь, я не курю. Но в тот момент мне казалось, что это сделает нас ещё ближе. Я чувствовал маниакальную потребность коснуться всего, чего касалась его рука. Я думал, что так пойму его лучше.       — Д-да, — заторможенно кивнул я, протягивая мокрую ладонь.       Чимин достал из кармана джинсов белую пачку мальборо и спички. Я видел, как мои пальцы тряслись, когда я принимал их из его рук. Неумело достав сигарету, я попытался открыть коробок и уронил пачку на крышу — она тут же скользнула по крутому подъёму и канула в бездну. Я верил, что умру прямо там. Я сжал коробок и уставился на Чимина.       — Боже, прости, я- Я не хотел, правда, — затараторил я, округлив глаза. — Я куплю тебя новые. Могу сбегать прямо сейчас!       Чимин покачал головой, и я замер.       — Забей. Я покупаю блоками.       Я отвернул голову и зажмурился, будто собирался разреветься прямо там. Я знаю, я идиот. Но я никогда не испытывал ничего подобного. Каждый раз, когда я видел его или чувствовал его рядом, я ощущал себя как ни с кем больше. Это казалось сном, но вместе с тем ничего более реального со мной в жизни ещё не происходило.       Я всё же закурил. Нужно было успокоить нервы. Жжённый табак сжал моё горло в тиски, и я раскашлялся с первой же тяги. Чимин молчал.       — Т-ты, — проскрипел я, пытаясь отдышаться. — Ты играешь. И поёшь. По ночам.       — А ты слушаешь.       Я тяжко сглотнул и кивнул.       — Красиво, — признался я, хотя уже благодарил его в письмах неоднократно. — Это помогает мне. Я борюсь с бессонницей…       — Мне пора, — перебил он, потушив сигарету о покрытие крыши. Я растерянно глядел на него.       — П-погоди! Ты… часто здесь бываешь?       Он уже направлялся к слуховому окну, когда, мельком обернувшись, сказал:       — Не стоит тебе тут быть. Это моя крыша.       Я не шевелился. Его ноги были босыми, черные скинни-джинсы облепили тонкие ноги. Его силуэт растворился в темноте, и я вдруг понял, как сильно замёрз и промок. Сигарета в моей руке потухла от дождя.       Я ушёл к себе и ринулся писать тебе письмо, хотя до сих пор зуб на зуб не попадает.       В щели под дверью не горит свет, но я могу поклясться, что он там. Курит. И смотрит в окно.       Какая красота.       Надеюсь, что увижу его снова уже завтра.       Ну, давай.       Чонгук.        11 ноября.              Хо,              Я не видел его с той самой ночи, но я всегда чувствую его присутствие. Возможно, я и вправду сошёл с ума. Но улицы города больше не кажутся мне такими жестокими. В людных местах мне всё ещё неуютно, но в глубине, где народу меньше, я ощущаю, что он находится рядом. Наверное, это потому, что я хочу гулять вместе с ним. Показывать ему маленькие заброшенные уголки такого живого туристического города. Стоять на набережной и чувствовать себя так, будто мы на краю мира. Делить его с осенним холодом. Озарять его образом серые будни.       Я стал требовательнее, наверное. Помимо писем решил подкидывать ему тексты песен, которые хотел бы услышать в его исполнении. Пока выбрал две: «Красоту» Марии Чайковской и «Та что» Бумбокса. Знаю, песни из арсенала аудио-депрессии, но… они так хорошо ему подходят. Думаю, ты понимаешь, что я имею в виду. Первую он выучил уже на следующий день. Так беззвучно я не плакал ещё никогда. Клянусь, я готов был ворваться в его комнату и обнять так крепко, как невозможно представить. Но я остался на месте.       Следующей ночью он пел «Этому городу» Нервов. Это было похоже на признание, на мольбу, на искупление. Я хотел отреагировать, но смог написать на листке лишь «Мне очень жаль», потому что знал, что петь так можно, только если ты прожил эмоции, о которых поёшь. Я оставил записку ранним утром, ожидая очереди в ванную, и меня заметила тётя Лена, собиравшаяся в поликлинику. Она так нахмурилась, что я ощутил себя придурком.       — Это ещё зачем? Совсем молодёжь с ума посходила!       Я смутился, ничего не ответив. Неужели письма — это настолько странно? Или всё дело в том, что мы оба — парни?       Пару дней он молчал, и я решил, что вторгся в его личное пространство своей запиской. На крыше его не было — я ждал по часу, выбираясь туда в дождь и собачий холод. За то время успевал многое обдумать: о том, на своём ли месте вообще нахожусь. Закончится ли этот затянувшийся период адаптации? Или мне попросту здесь не место? Но ответов не находил.       Наверное, это будет первый раз, когда я всё же хотел бы от тебя ответа.       Но я ни в коем случае не могу требовать.       Ну, давай.       Чонгук.        15 ноября.       Хо,       Дядя Серёжа очень странно отреагировал на мою просьбу рассказать о Чимине.       Да, я в таком отчаянии, что начал общаться с соседями. Раз уж из Тэхёна не вытащить и слова о Чимине, то помогут другие — так я решил. Однако дядя Серёжа не просто не помог — он меня, если честно, напугал. Я начал издалека — с осторожных вопросов. Просто спросил, знает ли он того рыжего скрытного парня, который живёт в пятой комнате. А он вдруг замер с отвёрткой в руке, и его пальцы сжали её так, что костяшки побелели. Он сглотнул и сказал, что в квартире не принято говорить о жильцах и тем более — о нём. Я сначала осёкся, подумал, что, скорее всего, занимаюсь сплетничеством в глазах соседа. А потом подумал: почему это — «тем более»? Он что, какая-то важная шишка? Сын хозяина квартиры? Или настолько нахулиганил, что стал персоной нон-град?       Естественно, моё жуткое любопытство не позволило бы мне просто пропустить это мимо себя. Я сегодня же вечером собираюсь докопаться до тёти Лены. Если уж и она меня опрокинет — то до Кати. Не важно, каким именно образом, но я добьюсь своего.                     В догонку к прошлому письму пишу это. Уже вечер, я подкараулил тётю Лену и пообещал, что куплю ей дорогие конфеты, если она расскажет мне хоть что-то про Чимина. Она должна была купиться — все знают о её корыстной натуре. Но тётя Лена закудахтала, словно я оскорбил её честь, и сказала, что «это не моего ума дело». Сказать, что я был озадачен, — ничего не сказать. Будто все вокруг решили, что мне не стоит даже пытаться познакомиться с Чимином поближе. Может, это он попросил их ничего мне не рассказывать?       По дороге к себе я решил заглянуть к Кате, но та не открыла дверь.       Раздражённый и отчаявшийся, я ушёл к себе.       Надеюсь, что поймаю Катю завтра. А лучше — снова встречусь с Чимином.       Ну, давай.       Чонгук.        19 ноября.       Хо,       Пойми меня правильно. Я просто хочу убедиться, что это не происходит со мной снова. Я хочу убедиться, что Чимин настоящий. Хочу, чтобы он уже просто послал меня куда подальше, и я отпустил всю эту историю. Ничто в эти дни не беспокоит меня больше, чем это.       Я безнадёжно влюбился или придумал себе эти чувства?       Днём, когда дома никого нет или все соседи прячутся по своим комнатам, я подсовываю под дверь новый лист бумаги или стучусь, рассчитывая услышать хоть что-то — да пусть уже пошлёт меня! Всё лучше, чем гадать и ждать неизвестно что. Стучался раньше робко, а теперь — почти долблюсь. Это пугает меня самого, поверь. Но это словно помешательство… Дверь такая холодная, будто за ней зима. И никогда не мелькает тень в щели под ней.       Если бы мне не приходилось снова и снова намывать его кружку на кухне, я бы решил, что он уехал.       С каждым днём его образ начинает преследовать меня всё чаще: то на мосту на Фонтанке, то в парке, то на остановке, то в трамвае, то на парах. Я чувствую этот запах сигарет — такой, какой не бывает больше ни у кого, — и краем глаза замечаю рыжие взъерошенные волосы. Но его никогда не оказывается поблизости.       Однажды я обнаружил своё письмо под дверью, будто его никогда не читали. Но чернила были смазанными, словно капли дождя окропили строчки. Значит ли это, что он прочитал его и вернул на то же место?       Я знаю, как всё это звучит. Знаю, что это не нормально.       Думаешь, мне стоит снова обратиться к врачу?       Чонгук.               21 ноября.       Хо,       Катя сказала, что в той комнате никто не живёт.       Честно говоря, я не стал бы верить кому-то вроде неё в таком состоянии. Она пришла только под утро и ещё с полчаса сидела в ванной, выворачивая себя на изнанку в унитаз, пока все мы ждали своей очереди умыться. Она шаталась, едва стояла на ногах, макияж поплыл. Она не была трезва на тысячу процентов. Но я всё равно рискнул спросить. Она выгнула бровь, хотя взгляд едва фокусировался на мне.       — Ты чё, под чем-то? — прохрипела она. — Там никого нет. Уже с год.       Потом она полезла целоваться, и я только уложил её в кровать в её комнате.       По правде, мне стало от её слов очень неуютно. Тревога возросла в разы. Я начал всерьёз задумываться о том, что уже переживал такое прежде и мне правда стоит обратиться к специалисту. Но ведь я просто не мог его выдумать. Все знают Чимина, просто не хотят говорить о нём. А он слишком замкнут — и на это может быть целая куча причин. Может, его били в детстве, или он переживает сложное расставание. Или просто такой человек. А Катька напилась и не понимает сама, что несёт.       Ведь правда? Как ты считаешь?       Чонгук.        29 ноября.       Хо,       Несколько ночей я провёл в коридоре, сидя напротив его двери. Я не мог сомкнуть глаз. Я ждал, когда там зажжётся свет. Гитара играет раз в несколько дней, но ни разу в те ночи, когда я сидел и ждал его. Но этой ночью я наконец увидел, как зажглась лампа — и тут же ринулся стучать. Однако она мгновенно погасла. Словно мимо окон проехала машина с включёнными фарами. Своим требовательным стуком я разбудил Тэхёна, и он заставил меня пойти спать.       Утром он сказал мне, что я веду себя как сталкер и его пугает моя фиксация на Чимине.       Кроме него у меня никого здесь нет. Поэтому я решил, что мне стоит успокоиться.       Если я не нужен Чимину, то и мне стоит его отпустить.       Пожелай мне удачи.       Чонгук.        1 декабря.       Хо,       После нескольких бессонных ночей я просто не смог больше держаться. Было уже засветло. Я вышел из своей комнаты, где спал Тэхён, и вся коммуналка спала. В комнате тёти Лены бесконечно трындел телевизор — она никогда его не выключает. Я чувствовал, как рассыпаюсь на части минута за минутой. Сначала это был крайний порыв отчаяния — я почти всхлипывал, жалобно стучась Чимину в дверь, и тихо просил его открыть. Но затем я практически не осознавал, что делал.       Я принялся долбиться в комнату со всех сил. В конце концов, я с разбегу налёг на дверь и выбил её со старых слабых петель — дверь вместе со мной полетела на пол. Оправившись от удара, я привстал, смутно различая комнату перед собой в облаке пыли и потёмках предрассветных сумерек. Очень скоро я увидел то, чего всё это время боялся — пустую комнату. Серость осела на порванных обоях и старой мебели. На окне с широким деревянным подоконником стояла ещё одна пепельница.       В гуле крови в ушах я слышал, как за мной в комнату забежали соседи. То ли Тэхён, то ли дядя Серёжа подняли меня с пола. Я видел мир в замедленных кадрах, чувствуя, как сердце падает куда-то в желудок. В комнате было так зябко, будто в ней никто и никогда не жил.       — Что ты натворил? — слышал я очень отдалённо.       Я встал, отталкивая от себя всех, и проследил за лучом света, проникшего в комнату от включённой в коридоре лампы. На полу под дверью я заметил все свои письма, разбросанные у порога. На моих глазах выступила влага. Я стал хватать письма, чтобы понять, с какого момента Чимина здесь нет — как давно он уехал? Сколько времени я долбился в пустую комнату? Но шокирующим было обнаружение самого первого моего письма.       — Как давно? — воскликнул я, глядя на бумажки в своих руках, а затем на соседей. — Когда он уехал?       — Он не уехал, — выдохнул Тэхён.       Его лицо выражало боль. Я непонимающе нахмурился.       — Он того, — сказала тётя Лена, будто ей было неприятно об этом говорить. — Убился.       Я ахнул и отшатнулся, врезаясь спиной в стену и сползая на пол.       — Когда?..       — Так с год как, — ответил дядя Серёжа. — Вот мы и не говорим о нём. О мёртвых же как — либо хорошо, либо никак. А он самоубийца. Не по-христиански это.       Я закрыл лицо руками, решительно ничего не понимая. Боль пронзила моё тело, будто спазм, и стало тяжело дышать. Каждый вдох давался с таким усилием, что кружилась голова. Я обнаружил слёзы на своих глазах. Кажется, у меня случилась истерика, но я точно не помню. Очнулся уже у себя в кровати, горло саднило и пить хотелось неимоверно.       Позже я прочитал в интернете: студент консерватории покончил с собой, спрыгнув с крыши доходного дома, в котором его родители купили ему комнату в коммуналке. Причина — затяжная депрессия, сложные отношения с родителями, перманентное чувство одиночества, о котором он писал в своих стихах и дневнике. Все его вещи были розданы или выброшены. Осталась только кружка — та самая, которую я намывал каждое грёбаное утро. А шоколадки и чай, которые я покупал для Чимина, крали мои добродушные соседи.       Я уже позвонил своему психотерапевту. Наверное, он скажет мне ехать домой. Ну и ладно. Тэхён всё равно попросил меня съехать. Я его пугаю.       Сейчас в квартире никого нет. Кружка чиста — я не мыл её сегодня. И гитары не слышно. Но в пепельнице на кухне лежала сигарета. Я её выкурил.       На улице больше не идёт дождь. Теперь там всё запорошило снегом.              Хо, я уже давно знаю, что тебя не существовало. Наверное, я обратился к тебе в этот раз, потому что почувствовал что-то схожее. Несмотря на то, что тебя нет, я рад, что у меня была возможность кому-то выговориться. Надеюсь, мне и в этот раз смогут помочь.              Ну, давай.       Чонгук.