Сказки зимние, сказки магические

      Земля в горах жесткая и холодная, но Мара хотела бы быть похоронена именно здесь. Поэтому Локи подхватывает лопату и выходит из дома, громко хлопая дверью. Теперь его никто не отчитает за шум и мелкую суету, которую Локи просто не мог не создавать. Характер требовал шалостей, требовал развлечений и шума — нутро Бога Коварства во всю радовалось, когда удавалось выбить Мару из равновесия.       Ему нравилось, когда за ее непробиваемым спокойствием виднелась и радость, и страсть, и бешенный огонь в самой глубине темных глаз. Он же Бог Коварства, в конце концов, все его естество требовало развлечений, а Мара была той, кого изводить было приятно — она никогда не злилась на его выходки, и всегда искренне веселилась, когда ему удавалось рассмешить ее. Или обмануть. Или удивить.       Такую, как Мара хотелось поражать каждый день, потому что она ценила его всего, каждый его взгляд и вздох.       Теперь никто не рассмеётся, никто не прищурит своими колдовскими сапфирами, не проведет игриво по ладони, не упрекнет в созданном шуме.       Потому что уже сорок дней Мара лежала в их спальне, а Локи пытался спать на диване и не думать, что его возлюбленная жена — единственная, кто действительно любила его — оставила его один на один с этим ужасным миром.       Эбони Мо сжимает кулак, и Мара зависает над полом, корчась от боли — она многое могла выдержать, но даже ей нужен был воздух. От слабости темнело в глазах, и Локи видел, как с ее белых пальцев срываются волны заклинаний — слишком слабых, чтобы отбросить мучителя от себя.       — Хорошо! Хватит! — Локи подается вперед, и понимает, что делает огромную ошибку: Танос самодовольно улыбается, понимая, что смог поймать бывшего союзника на его слабости.       На его ладони мерцает Куб. Синие отблески отражаются на лице Мары, и ее лицо мертвенно синеет. Танос ликует, разбивая куб, и кивает.       Эбони Мо взмахивает рукой, и Локи слышит, как кости Мары с хрустом ломаются под невидимым напором космического колдуна.       Ее глаза немо глядят на него через тьму космоса. И Локи никак не может вздохнуть.       И просыпается. Устало откидываясь на простыни. Сегодня похороны.       — Я не смогу расстаться с тобой, — шепчет бог коварства, и оглаживает холодной ладонью сухую, бледную кожу. Мара молчит, уставившись в потолок. На ее глазах лежат монетки, тускло блестящие в полумраке. — Не смогу.       Перед домом собрались мстители, скорбящие по ушедшей подруге. Локи не хочет их видеть, поэтому кривится.       — Проваливайте, — шипит в лицо Старку. Гений в недоумении, и даже отступает. Откуда здесь Локи? Тор делает шаг к брату, но тот прячется в тени дома, и шипит, как раненая змея. — Я сам все сделаю!       — С какой стати? — Клинт вырывается вперед, готовый бить опального бога по лицу, но Роджерс его держит. На лице капитана застыла немая, приклеившееся скорбь. Клинт пыхтит и негодует. — Кто ты вообще такой?       — Я ее муж, — Локи призывает в изумрудном свечении кинжалы, наставляя их на мстителей. — Проваливайте, пока я добр. Мара бы не хотела вашей смерти.       Тони кивает, и Доктор Стрендж открывает портал в Нью-Йорк.       Локи остается один на один с пустым домом своей жены.

***

      На его волосах седина, а вокруг глаз морщины. Пальцы уже не гнуся, а дом начинает разваливаться.       Сколько лет он живет здесь? Сколько лет оберегает покой той, кому был предан всей душой и сердцем? Годы сменяли годы, а Локи продолжал нести свою немую вахту.       Топор уже совсем старый, но каким-то чудом еще рубит дрова. Пальцы совсем не гнутся, но готовить дрова надо, а то они с Марой околеют. Зима уже совсем близко. Ветер крепчает и кусает до самых костей.       Мара как-то сказала, что настоящая зима не в крови, а в костях — глубоко под кожей и мышцами, там, где Локи много лет назад похоронил свою постыдную зиму. Там, где у Мары много лет бушевала упрямая буря. Может, именно за это упрямство Локи ее и полюбил?       В доме прохладно, кажется, он забыл закрыть дверь. Мара сидит на диване и ждет, улыбается ему.       — Ты не замерзла? — Локи подходит ближе, и оставляет прохладный поцелуй на ее губах. Глянцевый череп скалится, и Локи нежно оглаживает острые косточки скул.       — Нет, — Мара качает головой, блаженно зажмурившись. Ее белая ладонь накрывает его, и тонкие косточки флангов врезаются в огрубевшую кожу. — А ты?       — Холод всегда был мне по душе. — Улыбается Локи, целуя снежно-белые кости. Лучевая косточка предплечья сама находится под его губами, она прохладная, и пахнет снегом и металлом. Она пахнет домом.       Локи опускается на колени, целует ребра, перебирая пальцами суставы и сухожилия; гладкая коленная чашечка царапает губы от холода; Мара хихикает, но ногу не отдергивает, а подается навстречу ласкам мужа.       А Локи не может позволить себе остановиться, просто потому что, если выпустит ее из рук — она исчезнет, как туман на рассвете, как сладкий, прекрасный сон. А он не может позволить себе потерять ее снова.       Его жена с ним, берет его за руку, смотрит темными провалами глазниц завораживающе, в самую душу, и бог коварства не может оторваться от них.       — Ты прекрасна, — шепчет, и чувствует, как холодные кости впиваются в его щеку.       — Ты тоже, мой лорд.       Череп наклоняется, и мерцает в полумраке. На губах Мары, последней королевы Асгарда, застывает вечная, прекрасная улыбка.