То, что нам осталось

Мир портовой мафии Йокогамы ограничен не только снаружи, но и внутри. Регулирующие механизмы действуют скрыто, как физические законы или законы наших собственных тел. Они – фильтр. И только они решают, чему есть место в подвластном им мире, а что должно его покинуть… либо умереть, захлебнувшись в луже собственной крови. Это правило Чуя понял давно. Возможно, даже раньше, чем оказался в рядах портовой мафии. Он научился видеть эти законы, принимать их и подстраиваться, хотя вряд ли можно было назвать Накахару человеком, способным хотя бы на компромисс. Однако… Из любого правила всегда уродливо, как искривлённая в судороге конечность, выпирает хотя бы одно исключение. В мире мафии места всегда было достаточно для граничащего со страхом и собачьей верностью уважения и жертвы. Во всех значениях этого слова. Либо ты, либо тебя. «Старо, как мир», - с ухмылкой думал Чуя, когда этот закон вдруг всплывал в его голове. Когда речь заходила о портовой мафии и жертвах, то скорее возникал контекст жертв мафии, нежели жертв в мафии. Кровью пахли руки, волосы, края плаща, даже улицы. Но к любому запаху привыкаешь и рано или поздно перестаёшь его замечать. Но кровь никогда не проливается без причины. Это ещё одно правило. Если же говорить о втором - о жертвах в мафии, - то стоит выбросить все рыцарские идеалы из своих промытых головешек и принять одно: если тебе скажут, то ты выбьешь себе мозги или дашь это сделать кому надо. В остальных случаях ты - придурок, решивший сыграть в героя. А придуркам в этой отлаженной системе места не было… Наверное, именно поэтому Дазай и ушёл. По крайней мере, это было любимой версией Накахары. И с ним из жизни Чуи ушло нечто, чему, к слову, тоже не было места. Доверие. Добровольное доверие. Чуя до конца не доверял свою жизнь даже себе, потому что знал, что иногда потерять контроль слишком легко. Ты упускаешь последние нити сознания - и больше ничего не помнишь, не знаешь, не понимаешь. Только чувствуешь: жжение во всём теле, неутолимую жажду уничтожать, собственную кровь на языке и в носу, гнев, безумие, хаос, бессилие… И вдруг - холодное прикосновение. Смерть? Нет, кое-кто похуже. Чуя импульсивно сжимает холодные тонкие пальцы в ответ, превозмогая желание раздавить их в кашу из связок, костей и крови. - Ой, кажется, ты снова доверился мне, Чуя. - Проваливай, пока меня не стошнило от твоего присутствия, Дазай. Тебе больше здесь нет места, никто больше тебе не рад. - Да неужели? – он насмехается, как обычно, когда уверен в своей правоте. - Никто, - повторяет Чуя, стоя на коленях и исподлобья глядя на ехидную физиономию Дазая, который после стычки выглядит ничуть не лучше. Но разве это не призрак радости разгрызает сердце, когда потом раз за разом под шелест простыней их пальцы снова переплетаются уже не из-за необходимости спасти жизнь Чуи, а из-за банального желания так сделать? Бинты Дазая в такие моменты всегда ослабевают, и Накахара забирается под них пальцами, считая рубец за рубцом. Он все их знает наизусть. Дазай этого не любит, вечно хмурится и одёргивает руку, но Чуя не отпускает. Он стягивая зубами перчатку со второй руки, чтобы коснуться лица, нависающего над ним. Последовательно. Подбородок, щека, ухо, шея и снова бинты. Эти крепче, но Чуя знает, что и под ними. Тогда он едва успел разрезать провод… - Какой же ты мерзкий, - бормочет Чуя, тяжело выдыхая от внезапного толчка. - Так не смотри. И вот он уже утыкается носом в простыни, пытаясь вслепую нашарить изголовье кровати. Ему не позволяют, поддевая вечно холодными пальцами «ошейник» и одёргивая назад. Приходится выгнуться в пояснице, пока горло передавливает всё сильнее, что превращает сбитые выдохи в хрип. Сердце начинает биться прямо в глотке, но всё медленнее и медленнее, что идёт в полный разрез с тем, как учащаются толчки сзади. В глазах темнеет. Звуки начинают куда-то уплывать, но, когда шлепки становятся практически не слышны, Дазай отпускает. Всё резко возвращается: тяжёлое дыхание, резкая белизна распустившихся бинтов на руке, сжимающей подрагивающие пальцы Чуи. Жжение в животе начинает подниматься вверх, к сердцу, а от него мерзко, как рвотный позыв, ползёт по глотке. На время это нечто застревает там, но ненадолго лишь до первого сиплого полустона, который тут же затеряется в складках. Еле заметные, но беспощадно ощутимые капли слёз выступают на глазах Чуи, но тут же высыхают, даже не скатившись вниз. Это выжигает веки, будто раскалённым железом. То, чему не место в этом мире, должно исчезнуть. Он не признаёт это, но у Чуи больше нет сил смотреть на то, как он цепляется пальцами за чужое запястье. Их больше нет. Веки опускаются, но тьма воцаряется ненадолго. Её разрушает белая вспышка тягучего блаженства. Её можно обожать из-за удовольствия, но можно и ненавидеть, потому что это всегда начало конца. Чуя выбирает ненависть ко всему вместе взятому, пытается как-то вернуть свою власть над ситуацией, но всё кончается какой-то ещё более нелепой позой, тяжёлым дыханием и невыносимо долгим взглядом глаза в глаза. Это их разговор, хотя вокруг никого нет, никто не может их подслушать. Удивительный факт: это единственный случай, когда они разговаривают без скандала. И всё-таки ругань Чуя любит больше. В ней ты не тонешь, ощущая, как неописуемо быстро внутри что-то вянет и начинает гнить. Смрад распространяется на всю грудь, становится тяжело дышать, он начинает хватать ртом воздух, но Дазай не даёт прийти в себя и целует. Вернее, кусает. Чуя, обхватывая липкими пальцами чужой подбородок, заставляет Дазая раскрыть рот шире и углубляет это подобие поцелуя. Накахара не уступает ни в жадности, ни в жестокости, ни в требовательности. Или, по крайней мере, старается не уступать Дазаю. Они совсем не умеют целоваться, как нормальные люди. Нормальные люди… Как будто они когда-то ими были или будут. - Ты кусаешься, как пёс. Ошейник носишь, как пёс. Задницей виляешь, как пёс. Скулишь, как пёс. А потом удивляешься, что я указываю, что тебе делать, - хрипло шепчет Дазай, запуская пальцы в медно-рыжие волосы Чуи и почёсывая его за ухом… как собаку. - Слышь, ублюдок, ты что о себе возомнил?! Чуя срывается сразу, хватая с пола выпавший клинок и всаживая его в подушку слева от лица Дазая. Он и ухом не поводит, только смотрит на Накахару с каким-то упоением и жадностью, будто каждый раз доводит лишь ради удовольствия лицезреть его таким. Меткий удар по запястью – клинок отлетает прочь. Подушка остаётся рассечена, и они тонут в разлетевшихся перьях. - Я знаю все твои выпады, все твои… - Заткнись! – Чуя снова слетает с катушек и хватает Дазая за волосы, подтаскивая его голову ближе к своему лицу. – Когда-то, может, ты что-то и знал, но сейчас ты ни черта не знаешь. Пытаешься крутить тем, что осталось, но не смей думать, что это всё. Меня бесит твоя самоуверенность, твои жалкие попытки контролировать всё, твоё равнодушие. Ты сделал мне большую услугу, когда свалил из портовой мафии. Мне не приходится видеть твою мерзкую физиономию так часто. Я даже готов простить тебе тот факт, что ты пытался подорвать мою машину. А тем временем эта самая «мерзкая физиономия», чуть щурясь от боли из-за натянутых волос, взирала на Чую едва ли не с обожанием. Оно казалось Накахаре невыносимо мерзким из-за того, что выглядело это всё так, будто в реакциях Чуи Дазай обожает самого себя. Но если бы Дазай мог себя хотя бы любить… - Как великодушно, - отмечает он улыбкой после слов о машине. Когда всё становится совсем нестерпимо, Чуя уходит. Всегда шумно, с руганью, о которой он и не вспомнит, если ты спросишь его о ней же минут через десять. Он в такие моменты старается запомнить совсем другое. То, чему в нет места ни в их мире, ни в их сердцах. Чуя уже давно живёт тем, что ему (или им) осталось. Оно как-то вписалось в жесткие правила и потому получило право на жизнь. Неполноценную, ущербную, болезненную, но всё-таки жизнь. Ненависть и синяки, презрение и укусы, хлипкое доверие и попытки прикончить друг друга. Гадкая каша, которую приходится заталкивать в рот и жевать. Но порой Чуя хочет всего лишь миг, когда бы он смог просто… Тишину и темноту улицы разбивает взрыв авто в пяти метрах от Накахары. - Просто перерезать тебе глотку, паршивый Дазай!