Правила.

      О том, что у капитана кавалерии весьма сложные отношения с Мастером Дилюком, в Мондштадте знают все, от мала до велика. О том, что у сэра Кэйи Альбериха весьма теплые отношения с алкоголем и пьяницами, знает если не каждый, то многие.       Но есть вещи, о которых могут знать лишь те счастливчики, которым удалось поговорить с подвыпившим Альберихом лично. И одна из них — правила.       У сэра Кэйи, если говорить серьезно, есть только два нерушимых правила, когда он пьян. И если однажды вам выпадет возможность спросить его о них, то, скорее всего, вы услышите примерно следующее: «Никогда не пить с детьми — вместе или рядом — значения не имеет» — и: «Никогда не пить в одиночестве.»       Однако, если природа наградила вас достаточно острым слухом и высокой устойчивостью к алкоголю… Возможно, вы все же сможете уцепить краем уха третье, но произнесенное явно не для вас Золотое правило: «Барбатос упаси, никогда больше не пить с путешественницей.»

***

      Люмин тошнит. Ей плохо, у нее кружится голова, подкашиваются ноги, а на ней, в добавок ко всему, висит пьяное тело вдвое больше нее. Люмин, конечно, девушка сильная физически и морально, но от запаха алкоголя мутит еще сильнее, а сэр Кэйа на плече не прибавляет уверенности в том, что до винокурни они дойдут целыми.       Если быть честной, то его она в таком состоянии и нашла — лихорадочно-горячим, в кустах возле бывшего лагеря воров, пьяного в бревно. Почти в буквальном смысле — он в тот момент попытался на него залезть за каким-то чертом.       Если же говорить о том, как дошло до того, что они объявились у порога винокурни «Рассвет»… Это долгая история. И даже если опустить значительную часть деталей, можно сказать лишь то, что этой ночью она выяснила две вещи: пьяный Кэйа — очень добрый Кэйа и большую часть недосказанностей и полутонов алкоголь из его речи вымывает, оставляя только плотный панцирь, который, если продолжить повышать градус, в итоге все же пойдет трещинами.       А ещё — пьяному Кэйе очень нужны собутыльники.       И примерно так они и пришли к тому, что полчаса назад, сидя на поистине необъятных запасах чужого вина (украсть у вора — не преступление, по крайней мере, ее в этом уверяли) капитан кавалерии Ордо Фавониус и Люмин пили в кустах возле статуи Семи Архонтов, травя байки.       Начиналось все очень даже безобидно: истории из путешествий, обсуждение общих знакомых, ничего серьезного. Но как известно — чем дальше в лес… Тем сильнее чувствуется, что сэр Кэйа буквально пытается раздеть вашу душу и вытащить все, до чего дотянется. Не то чтобы Люмин было, что скрывать, право слово, но это весьма некомфортно — чувствовать себя на голову ниже собеседника, а потому, в какой-то момент, они пришли к сделке: вопрос за вопрос.       Так и вышло, что на второй бутылке, распитой вместе, Кэйа будто бы невзначай обронил горькое: «Я так по нему скучаю, знаешь?». Просто. Без объяснений, предпосылок, подводок — внезапно в ночное небо из его уст вспорхнуло это маленькое откровение, ломающее кости и поднимающее из глубин воспоминания.       Люмин знала.       И из единственного, надломленного «скучаю», что было сказано в полусне и бреду, на нее вдруг вылилась вся та тоска, что сподвигла искать Итэра несмотря ни на что. Кэйа больше ничего не сказал. Заснул вроде, причем так крепко, что как бы она его не пихала, он не подавал признаков жизни и…       Вот они здесь. На пороге чужого дома.

***

      В тот момент, когда Дилюка выдергивает из сна громкий, почти оглушающий визг Хилли, доносящийся с первого этажа, стрелка часов только-только переваливает за 4 утра. Еще темно, солнце едва начало подниматься и никто из работников в такое время не должен шляться по територии поместья, а потому первая мысль, что мелькает в мутном сознании: «На нас напали.»       Вторая: «Какого черта.»       А третья начинает формироваться тогда, когда он, в одних только ночных штанах с мечом наперевес перемахивает через перила. И да видит святой Барбатос, кроме брани в этих мыслях нет ничего.       На пороге особняка, рядом с до смерти перепуганной горничной в полуобморочном состоянии опирается на дверной косяк просто Великолепное, чтоб его хиличурлы драли, Трио.       Точнее, Дилюк сначала думает, что это на самом деле Дуо, ведь никого за спиной хрупкой девушки не видно. Думает, что случилось что-то действительно ужасное, ведь Люмин странно шатается и на ее белом платье ярко-красное пятно прямо-таки горит, а весь подол перемазан в грязи, будто после хорошей драки. Дилюк вообще с перепуга и спросонья много чего думает.       Однако есть одно маленькое «но».       У путешественницы взгляд плавает, а щеки залиты краской и выглядит она такой донельзя счастливой, что списать это на боевой запал не выйдет никак: Люмин просто пьяна до чертиков, а то, как она на смеси двух языков прикрикивает на Паймон, чтоб та «перед глазами не маячила», лишь подтверждает это.       Затем она с сильным акцентом выговаривает: — Господин Длюк, — проглатывая гласные, пошатываясь и слегка заторможенно моргая, будто пытаясь вспомнить, что хочет сказать, -нам… нужна ваша помощь. И из-за её спины показывается затянутая в синюю перчатку рука, сопровождающаяся тихим, но внятным: «Она врет.»       Если бы Дилюка спросили, то он бы сказал, что именно в этот момент понял, что окончательно проснулся и разуверился в том, что Архонты его любят.       Если бы спросили у Люмин, то она бы ответила, что хоть и помнит день урывками, но никогда не сможет забыть, как у вечно невозмутимого Рагнвиндра начал дергаться глаз, как пальцы его рук и ступни полыхнули пламенем, и из уст вырывалось горькое, чистосердечное: — Твою же мать…

***

      Позже, когда Люмин уводит прислуга, чтобы показать ей её покои, пьяное тело Дилюк затаскивает внутрь сам. И тут же перед ним становится философский вопрос: что делать?       Конечно, оставить его прямо здесь, на полу в прихожей, не кажется плохим вариантом. Однако, если прибудут другие незванные гости и наткнутся на сэра Альбериха в таком состоянии, головной боли потом не оберешься. Да и в целом — он будет мешать горничным, портить вид поместья…       Уже стоя перед кроватью в гостевой комнате, Дилюк ловит себя на том, что заботливо стягивает сапоги с этой пьяной туши, вместо того, чтобы бросить его так. «Ничего более, это только акт милосердия, » — уверяет себя Рагнвиндр, пока возится с лентой в чужих волосах. Будь Кэйа трезв, он бы наверняка назвал его наседкой или заботливой мамочкой. Кэйа бы обязательно задержался взглядом на вазе, которую сам же и подарил, пока его поднимали по лестнице.       Но, к сожалению или счастью, Кэйа сейчас способен только на пьяные, разморенные улыбки и такой же лепет, в который вслушиваться — себе дороже. Кэйа вплетает едва дрожащие пальцы в чужие волосы, зарывается в них носом и улыбается, улыбается, улыбается так блаженно, что у Дилюка отстранить его рука не поднимается. Кэйа ведь сейчас даже понятия не имеет, что делает: он едва перешел из сна в дрему и ходит по хрупкой грани реальности и эфемерности, дыша перегаром и лениво ворочая языком. А в его речах то и дело мелькают «братец» и «дорогой».       Дилюк может сколько угодно утверждать, что они не братья, может отталкивать от себя и строить стены, но этот Кэйа — сонный, распластанный по кровати и шепчущий о том, как сильно он скучал, почему-то напоминает о почти позабытом детстве. И оттолкнуть его сейчас — значит оттолкнуть того юного Кэйю, ищущего ласки и тепла и лишить её себя самого. Дилюк не может себе этого позволить.       Дилюк всегда был эгоистом. А с годами, видимо, стал еще и сентиментальным.       Он начинает стягивать некогда белую накидку, которая сейчас перемазана в грязи, расстегивает воротник рубашки и замирает, когда Альберих открывает глаз. Спросонья смотрит прямо в лицо осоловело, будто пытаясь осмыслить все происходящее. Это забавно.       Кэйа дышит размеренно и глубоко, но его взгляд все ещё поддернут туманной дымкой, алкогольным маревом и от того кажется мягче, что не может укрыться от Дилюка. И он хочет сказать что-нибудь, что-нибудь колкое и хлесткое, раз уж чарам этого момента суждено пасть так скоро, но никак не может придумать, что.       Молчит. И от молчания этого чужая холодная аура будто бы тает на глазах, и мерзлые руки отпускают кончики расплетенных волос только для того, чтобы перехватить их иначе, ближе к затылку. Он бы, может, и отстранил от себя эти руки, но не может — занят. По крайней мере, обманывать себя сейчас легче — у него ведь уже так много практики в этом.       Всевозможные застежки громко бряцают в этой оглушающей тишине между ними и в один момент, когда Дилюк наклоняется ближе, чтобы расстегнуть заклепки на талии Кэйи, он как-то слишком громко выдыхает. От этого звука на пальцах его названного брата снова начинают плясать искорки и только в этот момент он, кажется, понимает, что здесь происходит, отшатывается. И внезапно огненной волной накатывает осознание еще и того, что Кэйа смотрит не просто с поволокой — он смотрит будто бы даже влюбленно.       От этого что-то внутри сжимается.       Кэйа тихо говорит: «Какой же ты красивый» — и выходит из своего транса, ластится ближе, утыкается холодным кончиком носа в солнечное сплетение, почти касаясь губами кожи, продолжая бормотать что-то о «наконец-то хороших снах».       А у Дилюка от этого весь мир замирает и, кажется, трещинами идет. Ему не должно это нравиться.       Всё не должно быть так.

***

      Кэйе тепло. Впервые за долгое время по-настоящему тепло, настолько, что отогреваются и леденелые ладони, и замерзшие пятки, а склизкий ком в горле будто бы постепенно тает. Кэйа грезит и в мглистости сна ему чудится, будто бы скорбные глаза его брата наливаются той же теплотой, что расцветает в груди, чудится, что его депрессивный братец сбрасывает свою чешую перед ним, несмотря на то, что долго ее отращивал.       Пьяные сны Кэйи всегда такие — ласковые.       Иногда ему даже удается увидеть в них, как Дилюк, тот самый Дилюк, что возвел между ними стену, что отрешился и открестился от Кэйи еще в далеком прошлом, опускается, чтобы быть на одном уровне с его лицом и смотрит долго, а в глазах его — нежность, в которой захлебнуться можно.       Иногда же ему удается вспомнить детство.       А порой, как сейчас, Дилюк предстает пред ним уставший и отрешенный и тогда тот, другой Кэйа, который из снов, начинает его утешать так, как умеет. Он сыплет на братца лесть и разливается соловьем, что годы идут, а он все так же переживает, что не важно, сколько времени пройдет и сколько щитов он не выставит — Кэйа будет пробиваться до конца, лезть под кожу, выбешивать, заставляя отбросить маску. Он шутит, что рядом будет всегда и Дилюку придется отравить его вино, чтобы выбросить из своей жизни, но даже тогда Кэйа найдет способ быть рядом. Это — обычный сценарий, упоительно сладкий и один из самых любимых им, но…       Сегодня что-то будто бы не так. Что-то переворачивается, грань сна, обычно размытая, сейчас кажется плотнее и мысли в голове перекатываются тяжело. Конечности будто свинцом налитые, а тело и тепло Дилюка, который неизменно ему видится, становится будто осязаемым. Кэйа тянет губы в ухмылке, а в глазах напротив огонь и целый мир пылают, как наяву, и на губах чужих он видит каждую ранку и трещинку, и не прикоснуться к ним своими — выше его сил.       Кэйа плавает во сне, как в меду и лишь когда касается лица своего брата названного, а руки ложатся на чужие плечи, утягивая за собой, понимает, что он готов в этом сне остаться до конца своих дней.