Соблазнить вампира

      Просыпается медленно, словно зверь после зимней спячки. Тягуче потягивается, настораживается. Чувствует под собой влагу лесного мха, сырые листья, подмороженную за ночь рыхлую почву. Под головой — скользкая, податая трещинами кора торчащих из земли корней старого огромного дерева, у которого нашёл ночлег.       Звуки и запахи леса неприятно бьют по обострённым рецепторам. Морщится, пряча глаза в сгибе локтя. Безбожно несёт мокрыми прогнившими листьями и кровью.       На горизонте едва ли сереет рассвет. Пробуждение не приносит удовольствия: утро хмурое, под стать настроению. Солнце еще не взошло, но даже в сгустившейся темноте лесной чащи ясно, что день будет пасмурным и холодным — хоть что-то хорошее. Отирает влажные от росы пальцы об и без того грязные кюлоты и, наконец, кое-как собирает мысли в кучу.       Блядство.       Обрывками помнит, как добирался до Центральной Европы, старался не оставлять за собой влюблённых, безмозглых девиц и горы трупов, но девицы все-таки цеплялись сами, падкие на необычную в их краях привлекательную внешность и дорогой, вышитый камзол (простолюдины таких не носят, как же), а тела, хоть и в меньших количествах, но оставались хладными, бескровными трупами украшать весь его путь из Чосона до Австрии (жалкие попытки казаться хорошим, оказывается, пиздец как гневают внутренних демонов, жаждущих крови и расправы).       Выцепляет нечёткие воспоминания того, как трясся в душном экипаже со сменяющимися время от времени попутчиками, размытые дождями дороги из-за которых постоянно теряли дни пути, загнанных лошадей и неудачливых любителей поживиться лёгкой наживой на дороге. Все события мешаются в одно разномастное пятно в его голове, которое рябит, расфокусировано блюррит, омытое чужой кровью и паникой.       Последние несколько недель пути провёл в компании пожилого господина, его внучки, которой, по его словам, уже давно пора дебютировать в высшем свете, её гувернантки и какого-то богатого наследника с его сопровождающими, с которым имел неудовольствие сидеть бок о бок с самого Чосона. Поддерживал беседу, обворожительно улыбался, питаться уходил как можно дальше от постоялых дворов, в которых останавливались на ночлег — молодой, состоятельный господин, путешествующий налегке и без сопровождения, и без того привлекал достаточно внимания. Старался не заводить лишних знакомств, не отсвечивать, не злиться, ещё много чего не…       И весь сдерживаемый месяцами гнев в итоге взорвался кровавым месивом всего лишь из-за кучки идиотов, решивших ограбить экипаж, уже при подъезде к очередному торговому городу, в котором с ними должен был распрощаться молодой господин из Чосона вместе со своей свитой, а он в компании будущей дебютантки и её сопровождающих отправится дальше — в столицу.       Вздыхает. Крепко зажмуривается, старается контролировать закипающую в теле злость, но густой запах крови растравляет, заставляет пригнуться, повести носом, взрыкнуть. Даром, что ещё недавно устроил кровавый пир, хищнику внутри плевать на сытость — он хочет отнимать жизни. Рот неосознанно заполняется слюной, чувствует привычную пульсацию в набухающих дёснах, как удлиняются и заостряются клыки, принюхивается, неконтролируемо подбирается весь, готовый напасть.       Усилием заставляет себя расслабиться и ловко вскочить на ноги, понимая, что нападать тут больше не на кого. С лёгким разочарованием разглядывает удавшееся пиршество — ему не то чтобы жаль, что наконец-таки почесал внутреннего зверя за ухом, но всё же недоволен тем, что снова не сдержался, поддался. Хочет быть уверен, что контролирует себя и своих демонов, но по всему выходит, что всё ещё, спустя столько лет, жажда и гнев контролируют его.       Тоскливо разглядывает окоченевшие тела вокруг и цокает языком. Решает не тратить время — лесные хищники уже бы давно растащили останки, если бы по близости не было его — хищника рангом повыше. Животные его не любят — это факт: лошади взбрыкивают, собаки прижимают носы к земле и тихо рычат, безмозглые домашние птицы и скот на постоялых дворах пускаются врассыпную, стоит ему приблизиться хотя бы на несколько метров; ни одно живое существо в здравом уме не подойдёт к нему, чует опасность. Люди же, несмотря на пресловутую разумность, инстинктами самосохранения едва ли обладают.       Усмехается, вспоминая, как гувернантка молоденькой госпожи всю дорогу нарочно испытывала его терпение услужливостью и глубоким декольте дорожного платья, а он держался. Сейчас же без сожаления переступает её обескровленное тело и наклоняется над мужчиной, чью задницу так тщательно берегли шесть сопровождающих его стражей. Двумя пальцами лезет во внутренний карман его окровавленного сюртука, выуживая тонкий, но плотный, узорчатый, явно из дорогого пергамента, конверт с рельефной восковой печатью. Провёл с ним достаточно времени в дороге, чтобы не помнить его имени, но знать, что по поручению папочки ехал якобы погостить к другу семьи, не титулованный, но достаточно богатый, чтобы без зазрения совести скрываться от долга обязательной службы на другом континенте.       Задумывается. Видеть — его тут явно никто не видел, по возрасту, если очень постараться, можно сойти, подумаешь, хорошо сохранился. Улыбается. Хотел начать новую жизнь. Вот тебе шанс.       Не то чтобы задумывал что-либо заранее, но отрицать, что сложившаяся ситуация играет на руку — обманывать самого себя (возможно, в моменты праздности, когда отпускал себя и позволял демонам взять власть, всё-таки просчитывал вероятность подобного исхода).       Крутит в руках конверт, внимательно разглядывает круглую фамильную печать, на которой чётким оттиском иероглифов читается «Ли». Лицо невольно кривится само по себе. Вот так ирония.       Тут же в голове вспышками чернеющие злостью и уверенностью глаза отца (он не помнит его лица, но глаза, кажется, навечно отпечатались в сознании чётким триггером: «убивать»); блеск взмахнувшего в воздух лезвия танто, горячие слёзы, текущие по щекам, и собственное сердце, заполошно, гулко отчитывающее последние удары под рёбрами. Он помнит их все — то, как шумом в ушах отдавался каждый «ту-дум», а затем — тишина. Как сейчас видит свои окровавленные пальцы, что ещё недавно судорожно сжимали рану в его тогда ещё ломкой, хрупкой груди, а затем — холодные и спокойно-сильные — отцовскую шею. Помнит, как тогда, сотни лет назад, впервые почувствовал вкус крови на своих губах; как оставил от деревни только угли (и сколько ещё их было на его пути). Его называли демоном и отчаянно молились у него за спиной своим безразличным божкам; называли чумой, запирая двери на замки, наивно полагая, что это их спасёт; поливали святой водой, очищали ритуалами и жгли кострами. В ответ он смеялся и снова устраивал пир.       Когда-то давно, там — на лесной поляне у озера, куда неудачливые девы ходили топиться, а его собственный отец привёл лишить жизни всего лишь за то, что он родился мужчиной и не сможет принести роду ожидаемую честь породниться с правителем, кто-то решил, что рано ему умирать. Нечистые отобрали его душу, но наделили бессмертием. Вселили в него гнев и жажду расправы, но заставили пить кровь своих врагов в буквальном смысле.       Он не знает, подобрал ли тех самых демонов, что обитали на том богом забытом клочке мёртвой земли, окроплённой кровью и смертями, или пробудил своих собственных, напоив ненавистью и жаждой жить, но с тех пор они — его единственная семья.       Когда-то отец лишил его жизни и права на родовую фамилию Ли. Какая ирония, что сегодня он силой заберёт и то, и другое.

***

      Подходит к городу, когда уже полностью светает. Небо хмурое, затянутое оттенками серого, липкая морось оседает на растрёпанных в непозволительном беспорядке волосах, липнет к коже, остается влагой на бледных щеках и ресницах. Но это хорошо — ему по крайней мере не приходится щуриться и притворяться слепым, чтобы не раздражать и без того чувствительную к дневному свету радужку угольных глаз солнечными лучами.       Ворота ему открывают неохотно. Скептически оглядывают грязную одежду и общую неряшливость в целом, подозрительно хмурятся и перешёптываются в ответ на отсутствие сопровождения. Практически не врёт, с преувеличено честными глазами объясняя неналичие экипажа и слуг разбойниками на дороге, и это, в паре с несколькими золотыми монетами, охотно располагает стражу к сотрудничеству, а конверт с дорогой фамильной печатью в пальцах ещё и позволяет узнать кратчайший путь к замку.       За каменными стенами кипит утренний быт, расставляются рыночные лавки на городской площади, люди снуют по своим делам. Опускает голову как можно ниже, сутулится и легко теряется среди толпы, стараясь не отсвечивать окровавленным воротником виднеющейся из-под камзола рубашки. Сюртук оставил в перевернувшемся экипаже еще в самом начале, когда испуганные лошади разбежались в разные стороны, а дорожные разбойники ещё предвкушали количество золотых монет, которые поимеют с неудачливых путников, и сейчас жалеет, понимая, что кровь придётся как-то объяснить. Длинные взмокшие тёмные пряди, до этого тщательно зачёсанные в причёску, падают на лоб и прячут глаза. Чёрная лента, сдерживающая непослушные волосы в хвосте, потерялась ещё в лесу, и он только надеется, что эти снобы, до сих пор пудрящие свои парики, не примут его за какого-то уличного бродягу и позволят сначала объясниться. Не то чтобы он не мог заставить, но хорошо, если его будут считать папочкиным сыночком, не желающим служить правителю, чем угрозой для собственной жизни.       За ворота замка тоже прорывается почти с боем. Приходится вжиться в роль, трястись сначала от злости, угрожая страже фамильной печатью и родовым именем, а затем — от страха, снова рассказывая слезливую историю его якобы чудесного спасения из лап головорезов, охочих до золотых монет и молоденьких дев.       — Минхо?!       Сначала даже не понимает, что обращаются к нему. Почти даже жалеет, что за месяцы пути так ни разу и не удосужился обратить внимание на имя своего попутчика, но в конце концов решает, что не так уж это и важно, когда в момент, как он замечает спешащего в их направлении мужчину средних лет, сопровождающий его лакей протягивает к нему спрятанную в тугой перчатке руку ладонью вверх. Тон совсем немного требовательный, но ровный и спокойный, как и его сердцебиение, когда он произносит всего два слова:       — Господин Ли?       И это всё, что в итоге требуется, чтобы влиться.       Требовательная ладонь повисает в воздухе и, сообразив, что от него хотят, он с улыбкой протягивает конверт.       — Господин Бан, — почтительно обращается лакей к подошедшему к ним мужчине, опускает секундный взгляд на печать и отдает конверт в чужие руки. — Господин Ли, — представляет, склоняется в небольшом поклоне и отступает на шаг.       — Минхо! — снова восклицает мужчина, широко улыбается и порывается как минимум положить руку на его плечо, но тут же брезгливо морщится, наконец, тщательно его осматривая. — Неважно выглядишь.       Новоиспечённый Минхо — пора привыкать к новому имени, не так ли? — хочет улыбнуться и заявить, что бывало и хуже, но вместо этого только стыдливо опускает глаза в пол.       — Простите, господин Бан, — низко, послушно-показательно раскланивается, в очередной раз мысленно благодарит лакея за учтивость и, придав голосу дрожащего сожаления, продолжает:       — У меня вроде как не было возможности привести себя в порядок, учитывая все предшествующие события, — вздыхает. — Всё ещё не верю, что остался жив.       Взгляд и голос хозяина тут же смягчается.       — Бедное дитя, — несмотря на видимое отвращение он всё-таки заставляет себя похлопать Минхо по плечу, но тут же отнимает ладонь и закладывает обе руки за спину. — Даже не представляю, что тебе пришлось пережить.       Минхо прячет улыбку и решает промолчать. Что бы он себе не представлял, на правду уж точно фантазии не хватит. Они медленно направляются в сторону входа, лакей бесшумной тенью следует за ними.       — Ты ранен? — его ещё раз внимательно осматривают и очевидно замечают высохшую кровь на воротнике, которая всё ещё, если быть до конца честным с собой, раздражает рецепторы и заставляет рот наполняться слюной. Взгляд напротив становится обеспокоенным.       — Пустяки, — Минхо робко растягивает губы в улыбке и опускает подбородок, изучая собственный воротник в алых пятнах, — даже не заметил.       Если он собирается присвоить себе имя Ли Минхо, Ли Минхо никогда больше не будет хныкающим, трусливым папенькиным сынком, которым запомнился ему в последние минуты перед своей смертью.       По пути господин Бан кивает какому-то слуге, молчаливо отдавая приказ, и так же молча даёт отмашку встречающей их у двери экономке, которая тут же, опустив взгляд и подобрав многочисленные юбки, скрывается где-то в глубине дома.

***

      Ему выделяют хоромы — по-другому не назвать. Гостевая комната огромная, просторная, в светло-коричневых и бежевых оттенках: резные дубовые панели, два сундука под личные вещи, королевская кровать с балдахином и белоснежными, разглаженными простынями, камин у дальней стены, а подле него — точно вишенка на торте — личная громоздкая, деревянная бадья для купаний. Минхо усмехается — вот уж точно приняли, как родного.       Минусом: много света из широких окон, выходящих не во внутренний двор, а на солнечную сторону — туда, где цветёт и благоухает зелёный, ухоженный сад. Минхо делает заметку лично поблагодарить хозяйку замка за виды, и первым делом зашторивает тяжёлые, расшитые золотыми нитями, парчовые портьеры, на ходу стягивая с себя грязную, раздражающую рецепторы одежду.       В дверь робко стучат, и Минхо, не подумав, беззаботно даёт отмашку. Горничная испуганно, тихо ойкает, густо алеет щеками, тут же рассыпается в поклонах и извинениях, едва завидев его нагую спину, но усердно храбрится, резво командуя двумя коренастыми мужиками с пышущими паром вёдрами в руках. Сама наспех разжигает камин, снова с каким-то благоговейным ужасом (то ли воспитана пресмыкаться перед господами, то ли находит его, в попытке сдержать растравленную кровавым шмотьём жажду, стиснутые челюсти и шипение сквозь зубы воистину пугающими) блеет извинения — хозяева не смилостивились предупредить о госте заранее.       В конце концов, таки берёт себя в руки, но взгляд от пола так и не поднимает. Совсем как Минхо недавно, разница лишь в том, что Минхо делал это нарочно, а она — потому что поджилки трясутся и не положено господ разглядывать.       — Мне было велено оставить для вас один из выходных костюмов господина Кристофера, — снова кланяется, указывая на лежащие на кровати одежды. И краснеет, кажется, даже пуще прежнего, когда едва слышно добавляет: — И помочь вам помыться, господин.       Минхо бы это позабавило, да. Он мог бы заставить её вымыть ему волосы, растереть окоченевшие плечи, возможно, будь у него настроение получше, а она — посговорчивее, даже присоединиться. Не сегодня. Нужно держать демонов в узде и играть роль приличного мальчика.       — Сегодня я справлюсь сам, ступай.       И ведь не хотел замечать, как заполошно облегчённо начинает биться её сердце, когда, скоро похватав с пола его испорченные вещи, пташкой тут же, откланявшись, выпархивает в коридор и, прикрыв за собой тяжёлую дубовую дверь, тихо прислоняется к ней спиной, чтобы отдышаться, наивно полагая, что хозяин комнаты не услышит.       Не хотел замечать, но только сильнее стискивает зубы и резко переступает широкий борт бадьи, не позаботившись проверить температуру воды. Кипяток его не берёт так же, как огонь, святая вода и проклятия.       Кто такой Кристофер спросить забывает.

***

      Младшего сына господ ему представляют спустя несколько дней.       Минхо успевает освоиться в новом обществе, госпожа Бан — организовать роскошный бал в честь его «дружеского» визита и поддержки связей с родиной и старыми друзьями, а хозяйский младший сын — взять отпуск в военной школе и вернуться домой.       — Изумрудный Вам идёт больше, чем мне, — первое, что говорит Кристофер при встрече и широко улыбается, а Минхо вдруг хочется крепко зажмуриться. И рычать.       Вокруг них уйма народу, гомон разговоров на периферии, звуки живой музыки, шагов танцующих, звон бокалов. Мягкий, ненавязчивый свет свечей в бальном зале не утаивает ни загоревшихся интересом чужих кофейных глаз, ни наглой ладони, что мимолётно оглаживает его, Минхо, плечо, словно стряхивает несуществующие пылинки. Ни ясного понимания — его оценивают. И Минхо прожил и видел достаточно, чтобы понимать: оценка эта наглая, бесстыдная, далёкая от высокосветских норм и устоев.       Таким взглядом жеребца бы для ставок выбирать или шлюху в борделе, но никак не знакомиться с другом семьи. Минхо пялится в ответ, раз уж дерзнули бросить вызов, невероятным усилием воли усмиряя рвущиеся наружу клыки, и Крис, услаженный ответным вниманием, не уловив подвоха — куда ему — начинает неспешную, тихую беседу.       Они как-то незаметно отсекаются от общего разговора приглашённых на бал господ и находят себе укромный уголок, сцапав по дороге пару бокалов с шампанским. Крис с наигранным вздохом облегчения — непозволительное поведение в высшем обществе — расстёгивает одинокую пуговку на своём бордовом, цвета запёкшейся крови, сюртуке, позволяя заметить неналичие положенного под ним камзола и во всех деталях рассмотреть изящную тонкость шёлковой, отделанной хрупким кружевом, исподней рубашки, и заговорщицки ему улыбается.       — Не выношу все эти светские приёмы и танцы, — говорит капризно, прикусив губу. С лёгким прищуром туманных глаз внимательно следит за его, Минхо, реакцией. Минхо хмыкает.       Кристофер пошёл в отца невысоким ростом и широкой линией плеч, от матери унаследовал тонкую талию и стройные ноги (а ещё очаровательные ямочки на щеках и дерзкий, игривый нрав).       — От чего же, Вас в вашей военной академии не научили танцам?       — О, я превосходно танцую, господин Ли, уж поверьте. Просто предпочитаю делать это в более интимной обстановке, — понижает голос до шёпота, словно делится постыдным секретом.       Так-то оно и есть, но он всё ещё не смекнул, что Минхо уже давно разгадал все его тайные уловки и заранее не повёлся. Просто среди всех этих высокостатусных снобов и кисейных барышень, Минхо уж лучше потерпит откровенные заигрывания вчерашнего мальчишки, чем услышит ещё хотя бы одно скорбное сожаление о его неудачной дороге. Так что пусть наслаждается вниманием, пока разрешают.       — Так, — Кристофер делает вид, что достаёт из внутреннего кармана дамскую карне , увлечённо перебирает несуществующие страницы, снова заговорщицки улыбается. — Стоит ли мне обещать вам несколько танцев, Минхо?       Дерзко пробует его имя на вкус, хотя разрешения перейти к более неформальному обращению не спросил. Внимательно, со шкодливой ухмылкой наблюдает за его реакцией, наверняка желая вывести на эмоцию.       А Минхо вдруг наказать его хочется. Чтоб не дерзил больше и не нахальствовал, знал своё место — схватить за шкирку, втиснуть в ближайший угол и… укусить. О, да, укусить. Испить, почувствовать, как трепыхается в руках хрупкое ещё тёплое тело. Почти срывается и неуловимо дёргается вперёд, обнажая недобрый оскал, — именно в этот момент прекращается музыка. Музыканты берут перерыв, а Минхо словно просыпается. Моргает один раз, второй. Медленно разжимает сжавшиеся кулаки, сглатывает скопившуюся слюну. Постепенно возвращает здравомыслие, заставляя себя прирасти подошвами начищенных до блеска сапог к полу, и вперивается злющим взглядом в Криса, чай не дурак, должен уловить ауру и посыл — этого пса лучше за хвост не дёргать.       — Подыщи себе кого-нибудь по возрасту для своих игр, Крис, — шипит, переходя на «ты». Не в настроении соблюдать приличия (да и с кем, с тем, который и сам не знает границ?!; в этом, кажется, похожи), щедро награждает холодом, откровенно нападает, а мальчишка, знай себе, не тушуется.       — Зачем? — не боится, ровно и уверенно смотрит в полыхающие гневом глаза напротив. Знал бы ещё, что Минхо злится не потому, что к нему откровенно клеятся, а потому, что по природе своей злой. — Я уже выбрал тебя.       Провожает стремительно удаляющуюся, напряжённую спину в изумрудном сюртуке задумчивым взглядом. До выделяющейся кокетливой ямочки прикусывает щёку изнутри, толкается в неё языком, улыбается каким-то своим мыслям.       Видимо, всё-таки дурак.

***

      Эта горничная не такая расторопная, как та, что была до неё. Долго возится с огнём в камине, то и дело заинтересованно поглядывает на него из-под выбившейся из строгой причёски чёлки, кажется, витает где-то в облаках.       А Минхо всё ещё чертовски зол. Ему и не сдался совсем этот камин — не чувствует ни тепла, ни холода. Он терпит её присутствие для приличия и на чистом энтузиазме. Дрессирует себя, усмиряет желание сорваться и разорвать, наказать тупую медлительную девицу вместо того, кто распалил, заставил пробудиться голод и тоску по тому, как ощущается в руках тело, из которого уходят последние жизненные силы. Последний выдох — он самый будоражащий, самый судорожный, смирившийся, заставляющий его тело расслабиться — больше нет нужны прилагать усилия, — и наконец в полной мере прочувствовать жаркое удовольствие: как по венам горячей пульсацией чья-то жизнь растекается, всего на жалкие, считанные минуты согревая, позволяя почувствовать себя, как раньше — живым.       Гнев не отпускает ни на секунду, заставляет дрожать пальцы и зарождаться опасный рокот в груди. Едва не рычит вслух. Едва не вышвыривает её силой за дверь, когда, разобравшись с огнём, берётся за принесённый заранее чайный сервиз.       Режуще по мозгам громким цокотом заварника о металлический поддон разноса; режуще по её ладони нож для масла, выпавший из дрожащих неловких рук. Горничная вскрикивает, а Минхо тяжело вздыхает и крепко зажмуривается, трогая пальцами переносицу.       — Идиотка, — говорит с мягким укором, почти любовно. Цокает языком и отворачивается.       Кровь густыми каплями, рубиновым контрастом на небесно-голубой фаянс стекает; тяжёлым солёным запахом Минхо в ноздри забивается, фантомным знакомым вкусом вниз по воспалившейся гортани тянется.       А когда поворачивается назад: глаза — звериные, страшные, раздутые ноздри, оскаленный клыкастый рот, хищная стойка.       Он ловит её у самой двери, запечатывает сорвавшийся с побледневших губ крик утончённой, но далеко не нежной ладонью. Все договорённости с самим собой трещат и рушатся под натиском рвущих молодую кожу клыков.       Всего на минуту чувствует себя живым (а затем относит, иссушенную, туда, где ещё недавно устроил кровавый пир, к уже почившим жертвам его неспособности контролировать собственных демонов).

***

      За спиной шепчутся, переговариваются, а самые смелые даже проклинают и крестятся, но упорно продолжают кланяться, прислуживать и с благоговейным ужасом отводить глаза. В богатых домах всегда так: прислуга сплетничает, любопытничает и зачастую знает гораздо больше, чем хозяева. Слушал бы ещё кто эту прислугу — в живых демонов и ночных созданий в их время верят только старые кухарки и древние, столетние повитухи.       В любом случае, кроме того, что последний раз служанку видели, входящей в его, Минхо, покои, больше доказательств нет. Да и того, что, собственно, сдохла, а не сбежала — тоже.       Минхо не напрягается, но и не слишком беспечничает. Продолжает улыбаться и делать комплименты госпоже Бан, вести вечерние беседы в кабинете с хозяином замка и, скрипя зубами, терпит их младшего сына, который каждодневно испытывает его на прочность и всё ещё не залез в постель только потому, что всё-таки, наверное, немного побаивается. Минхо или праведного гнева отца, если Минхо вдруг решит поделиться с ним новостью о пристрастии его младшего сына ко взрослым мужчинам — неизвестно.       В общем, если задуматься — убийство служанки оказывается не худшим вложением в будущее, учитывая, сколько сил, нервов и терпения пьёт из него наглый, избалованный вседозволенностью хозяйский мальчишка. И кто из них демонюга ещё Минхо бы поспорил. Проще было бы, конечно, и его вздорную головушку отгрызть и не мучиться, честное слово, вот только мелкого, к сожалению, наверняка хватятся.       Тихонько хмыкает себе под нос, хотя совсем не крадётся по тёмному коридору, а чинно-мирно направляется в свои покои. Лёгок чёрт на помине, как говорится. И дёрнуло же его любопытство заглянуть…       В библиотеке медленно умирает одинокая свеча. Укутанный в пёстрый, вышитый шёлком баньян, — только босые ступни да угловатые щиколотки видно, — мальчишка, сгорбившись, сидит за отцовским огромным столом, с ногами забравшись в широкое кресло. Видимо, совсем не ждал полночных гостей. Старательно выводит на бумаге для писем только ему известные чернильные послания, время от времени макая тонкое перо в позолоченную, украшенную резьбой баночку с краской.       Не замечает его, прислонившегося к толстому деревянному косяку плечом. Увлечённый, прикусывает нижнюю губу, картинно хмурит брови, чем-то недовольный, ну, прямо милашка. Пока не пытается залезть к Минхо в штаны.       Минхо этот парадокс почему-то безрадостно веселит, и он не удерживается от лёгкого смешка. Чем и привлекает внимание. Плечи Криса в ответ на посторонний шум тут же моментально выравниваются, словно на рефлексах — вышколенный, тело натренировано и реагирует гораздо лучше и послушнее юного, необременённого проблемами мозга и бескостного дерзкого языка. Неприятно ужаливает мысль, что, встреться они при других обстоятельствах, Минхо бы, может, даже не побрезговал проверить эти самые реакции и в других условиях.       — Что?       Заметив, что за ним наблюдают, Крис привычно дерзит, встретившись с ним взглядом.       Минхо беспечно пожимает плечами, присоединяясь к нему у краешка стола. Раз уж сам обозначил своё присутствие, можно и скоротать немного времени, пока прислуга готовит его покои. Не давать лишнего повода для беспокойства и позволить спокойно выполнить свою работу без его присутствия. Иными словами: сэкономить и своё, и чужое время, которое обязательно бы дополнительно понадобилось на то, чтобы очередная экономка усмирила свою нервозность и, небезосновательный конечно, страх перед ним.       — Не думал, что избалованные отпрыски господ сами отвечают на свою корреспонденцию, — укольчик совсем лёгкий, больше чтоб просто поддразнить, а не уколоть, не всё же Крису исполнять пиццикато на его нервах, но Крис вдруг неожиданно хмурится и даже обиженно дует губы.       — Я не какой-нибудь избалованный, — морщится, — лордик, а сын переселенца и торговца, Минхо. Отец заработал состояние и положение в обществе не титулом, а умом и упорством. А я не из прихоти родственничков пошёл изучать военное дело.       Пытается выглядеть грозно, но сонный и нахохлившийся, словно воробушек, внезапно опять кажется Минхо милым. И вкусным. Он незаметно человеческому взгляду принюхивается: Крис пахнет чистой юной кожей, травяным мылом, восточными благовониями и несвойственной его возрасту бальзамической терпкостью цитруса. Не может опознать, лайма или…       И кровью. Кровь в его венах наверняка горячая и густая, пряная, насыщенная бушующими гормонами. Рот сам по себе наполняется вязкой слюной. Минхо вжимает пальцы в дубовую твёрдость стола и сглатывает.       Натянуто улыбается, переводя тему в более безопасное, привычное им обоим русло.       — Тогда у меня сложилось неверное впечатление, что ты ищешь, кхм, более лёгкие пути. Хотя, признаю, — расслабляется и зачем-то подмигивает, — упорства тебе не занимать.       Крис, почувствовав облегчение в атмосфере, сам подсознательно расслабляется, и как это обычно бывает, когда он беспечно беззаботен, превращается в… привычного Криса — прямолинейного, дерзкого и откровенно бесстыжего.       — Тогда мне не стоило выбирать тебя, — он облизывает пухлую нижнюю губу, снова сверкает своими ямочками на щеках и лукавой дерзостью во взгляде. — Что мне может дать человек, который предпочёл уехать на другой континент только чтобы не служить правителю?       Минхо искренне смеётся. И делает вид, что поражён в самое сердце (почти).       — Туше.       А в кофейных глазах мальчишки по новой зарождается интерес и, спрятанная за нахальной уверенностью, робкая надежда.       — Так… почему ты здесь, а не в кровати?       Минхо вздыхает. Снова не уследил и подпустил слишком близко (себя к нему). Кто бы его предупредил ещё тогда, при первой встрече, что придётся следить ещё и за собой.       — Распоряжался нагреть воду для ванной, — говорит обыденно, а чужие соблазнительно искусанные губы тут же тянутся в плотоядную, не предвещающую ничего хорошего ухмылку.       — Хотите, чтобы я к Вам присоединился, господин Ли?       Блядь.       — Не хочу. Это неудобно, тесно и вопреки всем инфантильным дамским воздыханиям — совсем не романтично. Предпочитаю трахаться на кровати.       — Это предложение?       Глаза Кристофера загораются диким огнём, а Минхо морщится и моментально жалеет о том, что сказал на эмоциях. Бесится, но совсем не на Криса, который упорно изводит и, кажется, и впрямь не против согреть его, Минхо, постель, а на себя самого. За то, что позволяет, всё-таки ведётся и сам подыгрывает в их неравной игре, которая ничем хорошим для мальчишки не закончится. Потому что другая, звериная часть Минхо рядом с ним сильнее обычного рвётся из пасти низким, утробным рычанием, раздирающими воспалённые дёсны клыками и желанием обладать.       Потому Минхо резко дёргается к нему, наклоняется над широким столом и крепко хватает за затылок. Притягивает к себе, не жалея силы. Впивается пальцами в кожу, чувствуя, как костяшки щекочут вьющиеся, по-бунтарски короткие волосы. Заставляет смотреть в свои глаза, не скрывает того звериного, что в них есть и надеется, что их хорошо рассмотрят, когда низко шипит, опаляя горячим дыханием чужое лицо.       — Тебе ничего не обломится, Крис. В одном ты прав — тебе не стоило выбирать меня. Я плохой человек. Заруби себе это на носу и перестань испытывать моё терпение.       Отталкивает от себя так же резко, как и притянул, заставляет обрушиться спиной на высокую спинку стула. Надеется, что был достаточно убедительным, но натыкается на откровенно ошалелый, податый поволокой, почерневший взгляд.       — Сделай так ещё раз, — Крис громко сглатывает, заставляет содрогнуться выпирающий кадык на хрупком, тонком горле. Облизывает губы.       — Да чтоб тебя!       Минхо едва не бегом направляется вон из комнаты.       На столе уродливыми кляксами растекается по бумаге и лакированному дереву густая чёрная краска из перевёрнутой чернильницы. Такими же уродливыми, как и желания Минхо, которые ему едва удаётся запереть глубоко внутри вместе с рычащим и скалящим страшную пасть зверем.

***

      Спустя несколько дней история повторяется. Не точь в точь, и в этот раз Минхо уж точно не настолько глуп, чтоб самому искать встречи с мальчишкой, но этого и не требуется. Потому что, как оказывается, Крису вовсе не нужны приглашения, чтобы невозмутимо заявиться к нему в покои поздним вечером в кокетливо просвечивающей исподней рубашке и небрежно накинутом на плечи баньяне, который скидывает с себя, едва переступает порог и закрывает на замок тяжёлую, массивную дверь. Сам запирает себя в клетке со зверем. И откуда только ключ достал?       Минхо по иронии как раз принимает ванну. Довольно долго уже принимает, успел вымыться и даже вздремнуть, откинув потяжелевшую голову на деревянный борт бадьи. Он ждал горничную со свежими полотенцами, которые по какой-то причине приносит ему хозяйский шкодливый мальчишка, очевидно не знающий слова «нет».       — Проваливай, — у Минхо действительно нет настроения с ним сегодня нянчиться. И контролировать себя у него сегодня настроения тоже нет. Но приходится, и это бесит. А Крис не понимает, что дёргает за хвост не кота, а чудовище пострашнее.       — Ты выглядел уставшим за ужином, — Крис машет ему принесёнными полотенцами, складывая их на закрытый сундук, а сам шагает ближе. Совершенно не стесняется своего неблагопристойного внешнего вида. У Минхо аж зубы скрипят и едва не крошатся от того, с какой силой он сжимает челюсти.       — А ты не похож на горничную. Свали, Крис, я не в настроении.       — Могу попробовать стащить женское платье, — смеётся, беспечно пожав плечами, словно ничего в этом такого нет, и лукаво так: — Хочешь?       Минхо отмахивается от него, как от назойливой мухи и закрывает глаза — от греха подальше. Совсем даже не дёргается, услышав шуршание дорогого шёлка совсем рядом с собой.       — Слуги боятся оставаться с тобой наедине, — так и не дождавшись от него ответа, замечает Крис, присев на мокрый борт у его правой руки. — Поговаривают всякое.       — А ты, значит, не из пугливых? — щурится Минхо, встречаясь взглядом с бесстыдно рассматривающими его, блестящими глазами.       Крис пожимает плечами.       — У всех нас есть тайны и демоны за душой.       — Что-то мне подсказывает, что я прекрасно осведомлён о твоих.       — Осуждаешь? — Крис не робеет и не смущается, спрашивает напрямую, перекатывает в ладонях маленький стеклянный бутылёк с какой-то мутной жидкостью.       — Отнюдь, — губы Минхо всё-таки трогает едва заметная улыбка. Не может не восхищаться безропотностью этого мальчишки. — Поражаюсь твоей глупой смелостью.       Крис удовлетворённо хмыкает, откупоривая крышку. А заметив, как меняется в лице Минхо и принюхивается, резво вскакивает на ноги, чтобы встать аккурат за его плечами.       — Апельсин слишком приторно-сладкий и навязчивый, потому я предпочитаю ароматное масло с бергамотом. Он тоже пахнет сладко, но имеет более свежий аромат, благодаря своей ненавязчивой пряной терпкости. А ещё хорошо расслабляет и успокаивает мышцы. Я натру тебе плечи, — говорит безапелляционно. Не спрашивает, тут же сминая ладонями распаренную в горячей, душистой воде кожу.       «Крис пахнет чистой юной кожей, травяным мылом, восточными благовониями и несвойственной его возрасту бальзамической терпкостью цитруса. Не может опознать, лайма или…»       …бергамота.       — Гадость, — наигранно морщится Минхо, а Крис, напрочь проигнорировав его недовольство, выливает на него несколько капель масла и мягко касается пальцами шеи. С нажимом проводит раскрытыми, скользкими ладонями по плечам, разминает, пощипывает, трогает, пробуя на ощупь его тело, спускается поглаживаниями к локтям. Когда с тяжело вздымающейся влажной груди нахально тянется руками вниз к животу, Минхо в одно движение хватает его за шкирку и мстительно, с головой опрокидывает в остывшую мыльную воду.       Чувствует как, потерявшийся на секунду в пространстве, барахтается, неосознанно лягает его по бедру, а вынырнув, подбирается весь, отплёвывается, смотрит на Минхо обозлённым, нахохлившимся воробьём, когда, осыпая его проклятиями, выбирается из бадьи и притыкается как можно ближе к трещащему пламенем камину.       — Ты же хотел присоединиться, — пожимает плечами Минхо, а Крис тем временем демонстративно выжимает прямо на пол подол рубашки.       — Ты не предупреждал, что моешься в ледяной воде!       — О, а это тебя остановило бы?! — паясничает. — Оказывается, всё было так просто…       Крис злобно на него зыркает, дрожит весь. Пальцами нервно в кружева на широких рукавах рубашки вцепляется, тянет, сжимает мокрую, прилипшую к ладоням, деликатную ткань в цепкой хватке. Хмурится. Нежная кожа на шее густо подается мурашками, плечи вздрагивают, но взгляд — томный, жаждущий взгляд — не отводит. Глаза в мутном, неярком освещении канделябров кажутся совсем тёмными, способными сейчас в оттенках чёрного и количестве пляшущих в них чертей дать фору, может быть, даже самому Минхо. Может быть.       Потому что Минхо едва ли позволяет этой его бесячей, чертовски соблазнительной однобокой ухмылке с ямочкой тронуть полные губы прежде, чем рывком подняться из воды и, в чём мать родила, гордо прошествовать к кровати.       На полу остается вода, зажжённые свечи отражаются в каплях причудливыми отблесками — такими же яркими и неуправляемыми, как и в глазах Криса. Простыни становятся влажными. Минхо упирается голыми лопатками в твёрдую спинку, чуть расставляет ноги, принимая удобную, расслабленную позу. Склоняет голову набок — с мокрых, спутанных волос на плечи, ключицы, грудь стекают крупные капли ароматной воды, дорожками по рукам и шее. Не обращает внимание.       Всё, что сейчас способен уловить, все его нечеловеческие инстинкты и чувства сосредоточены только на одном человеке перед ним.       Крис всё ещё стоит ровно там, где стоял несколько минут назад. Всё ещё сжимает в пальцах кружево на рукавах. Всё ещё такой же мокрый, как и до этого, и такой же уверенный в том, что собирается сделать, несмотря на то, что Минхо уже несколько раз прямым текстом сказал ему «нет». Его плечи вздрагивают, и Минхо осознает вдруг, что в комнате, должно быть, не особо комфортная температура, учитывая, что камин разожгли всего лишь минут за двадцать до того, как он решил принять ванну.       Так что да, его плечи едва заметно вздрагивают, промокшая насквозь рубашка наверняка неприятно и холодно липнет к продрогшему после холодной воды телу, но к удовольствию Минхо не оставляет ни единого шанса воображению. Тонкий шёлк облепляет, как вторая кожа, не скрывает ни округлые, широкие плечи, ни тяжело вздымающуюся с каждым нервным вздохом грудь; ни напряженные соски, ни красиво очерчённый мышцами, плоский живот, ни тёмную дорожку жёстких волос, ведущую к возбуждённому члену.       Минхо решает, что пора бы послать всё к черту — Крис сам завернул себя для него в шёлковую обертку и преподнёс на десерт; Минхо решает дать этому несносному, надоедливому, ужасно, мать его, привлекательному мальчишке последний шанс. Потому что он не знает, что зашел в клетку к хищнику и закрыл за собой дверь на замок.       И Минхо хочет, господи, блядь, как он хочет отпустить себя и позволить инстинктам взять верх. Если честно, он всё ещё не уверен, почему до сих пор этого не сделал. Решает, что это его шанс. Настоящая возможность доказать себе, что никакой он не демон, не чудовище. Что может контролировать жажду и желание разорвать это хрупкое тело на куски. Зверь внутри огрызается, скребёт когтями ребра, скалится; Минхо делает глубокий вздох, цепляется ногтями в собственные бёдра — до белизны костяшек и вспухших дужек на чувствительной коже — и говорит:       — Я не заинтересован, — почти шипит, хочет нагрубить и выгнать, чтоб разозлился наконец, обозвал всяко и никогда больше не смотрел в его сторону. Завтра же свалит из этого гребанного города куда подальше, знал бы, что так вляпается — ни за что бы не сунулся. — Еще раз пораскинь серьёзно мозгами, и свали уже искать приключения на свою прелестную маленькую задницу куда-нибудь на конюшню, уверен, ей там быстро найдут применение.       Хочет, чтоб злился и хочет злиться сам. Хочет разозлиться достаточно, чтоб силой выставить за дверь, но в то же время боится разозлиться по-настоящему.       — Я не стану трахать тебя, даже если ты будешь умолять меня об этом на коленях.       Вот теперь точно злится, но, к сожалению, не так, как Минхо этого хотел. Чувствует усилившийся запах чужого возбуждения, неосознанно вздыхает глубже.       — Кого ты пытаешься убедить? — Крис делает уверенный шаг вперед. — Меня? — ещё один, и ещё один, до тех, пока не упирается коленями в мягкую кровать. — Или себя?       Совсем близко, холодные, мокрые полы его рубашки ложатся Минхо на живот, горячие, упругие бёдра седлают его колени.       — Меня не нужно трахать, — шипит, двигается ближе, прогибаясь в спине. — Я очень самостоятельный мальчик.       У Минхо в ушах его пульс; перед глазами — его раскрытые в немом стоне, соблазнительные вишнёвые губы, когда бесстыдно подаётся голой задницей вниз, трётся, подстраивается, выпрашивает, несмотря на то, что сказал, что ему это не нужно; в руках — чувственное, покрытое мурашками тело.       Не помнит, когда вцепился, но раз почувствовав под пальцами гладкую, эластичную кожу, уже знает — не отпустит. Тело в руках точно подтаявший воск — гнётся, поддаётся, размякает, где надо, позволяя пальцам изучать, нажимать, пощипывать. Одна ладонь ложится на шею и там и остаётся, — загипнотизированный пульсацией под большим пальцем, Минхо не в силах потерять контакт с нервно бьющейся под тонкой кожей веной. Давит сильнее, слыша задушенный стон где-то у себя над ухом.       — Господи, блядь, боже! — судорожный вздох оттуда же. А затем чужой горячий язык оказывается у него во рту и всё, о чем Минхо может думать, это: «не сцепи зубы», «не кусай», «позволь себе почувствовать».       Крис глубоко дышит в поцелуй, мажет губами по его шее, расставляет ноги шире, позволяя коленям скользнуть по смятой, влажной простыне. Голым задом бесстыже притирается к его паху, провоцирует. И только, когда разжимает кулак одной из рук, Минхо понимает, что его ладонь всё ещё хранит бутылёк с этим терпким, пряно пахнущим эфирным маслом, которым собирался тереть его плечи.       Руки Минхо сами находят путь к его талии, попутно задирают прилипшую к ногам рубашку. Большими пальцами он оглаживает выпирающие, просящиеся под прикосновения, тазобедренные косточки, давит на плоский живот, рёбра, чувствует очередное движение бёдер навстречу, когда с нажимом проводит по напрягшимся соскам. Хочет уткнуться носом в шею, поцеловать под подбородком. Вместо этого упирается затылком в кованую причудливыми узорами прикроватную спинку за своей спиной и старается дышать ровнее. Должен дышать ровнее и не думать о вскочившем на скорость света, шумящем чужом пульсе в своих ушах.       Рот привычно заполняется слюной, дёсны ноют. А непослушные пальцы находят округлые плечи и нажимают, заставляют притереться ближе.       Минхо наблюдает за ним сквозь прикрытые веки — взгляд напротив поплывший, мутный, как мыльная, ароматная вода в оставленной ими деревянной бадье. Крис дышит через раз, его пальцы дрожат, когда окунает их в нагретый в ладони бутылёк с вязкой, навязчиво пахнущей жидкостью. Вынимает их уже блестящими, скользкими, зачёрпывает так много, что густые капли срываются Минхо на живот, Крису на член, на простынь рядом, на его дрожащее бедро.       Заводит руку за спину и утыкается взмокшим лбом Минхо в плечо, касаясь губами прохладной, невысохшей кожи. Не нежничает, смело разминает, заставляет тугие мышцы поддаваться скользким, уверенным пальцам. Плавится на руках Минхо, растекается по нему, как подтаявший на солнце сорбет и сладко стонет, впиваясь зубами ему в основание шеи. И, блядь, как же ему хочется тоже.       Минхо крепко сжимает кулаки и зубы. Запахи ошеломляют: возбуждение, их тела, травяное мыло, грёбанное эфирное масло с грёбанным, вонючим бергамотом, кровь. Последнее заставляет почти рычать. Хочется не просто укусить — хочется обладать, загнать в ловушку, как глупую жертву, какой он, этот глупый, любвеобильный мальчишка и является. Хочется одёрнуть, сжать, заставить скулить — научить, что нельзя играть с хищниками, даже если они кажутся безобидными, иначе рискуешь остаться без руки (или без головы).       — Не могу больше.       Почти хнычет, трётся, ластится, из принципа не просит вслух, но явно хочет, чтоб приласкали. Минхо усилием воли расслабляет кулаки, тут же вцепляется пальцами в чужие бёдра — сильно, с нажимом. Крис стонет, его красивый трогательно-розовый член практически лежит на животе Минхо, течёт, до предела возбуждённый, периодически вздрагивает.       — Я объезжу тебя, — говорит, нетерпеливо подаваясь навстречу собственной руке. Взгляд, несмотря на общее состояние, уверенный, изучающий. Не спрашивает, не просит — тихо всхлипывает, вынимая из себя пальцы, зачёрпывает с напрягшегося живота Минхо вязкие капли ароматного масла вперемешку со своей же смазкой, и сжимает кулак на его члене. Смазывает, делает пару движений.       Скользкий, разморенный и податливый, принимает его в себя уже спустя несколько минут. Жмурится, кусая растравленные, вспухшие губы, тихо всхлипывает и настойчиво подаётся назад, до конца. Минхо всё ещё молчит и опасается лишний раз вздохнуть. Иметь чужое послушное, пластичное тело в своих руках и не иметь возможности отпустить себя сбивает с толку, путает сигналы, заставляет одновременно хотеть вылизать всего и иссушить досуха, наблюдая, как из горящих, чернеющих глаз напротив исчезают последние признаки жизни.       Всё, что может сделать — это уложить большие горячие ладони на хрупкую талию и позволить себе чувствовать, как под пальцами подаётся мурашками нежная кожа, как содрогается отзывчивое тело в ответ на каждое движение. Где-то на периферии сознания слышит, как Крис всхлипывает и тихо стонет, как всё-таки просит дать ему больше, вероятно, неспособный больше держать язык за зубами.       Ладонь Минхо снова находит свой путь к его шее, и Крис почти задыхается, двигает бёдрами реже, но резче, выпрямляется, прогибает спину, поддаваясь под прикосновения. Сам подставляется, выпрашивает. Его тёмные ресницы тенями лежат на зардевшихся скулах, а зубы наверняка больно сжимают нижнюю губу.       И, честно, Минхо никогда ещё не было так хорошо и так плохо одновременно. Ему туго, скользко и тягуче; ему вкусно, азартно и запретно. Он чувствует, как внизу живота зарождается удовольствие, на кончиках пальцев — желание сжать сильнее.       Минхо еще верит в то, что сможет сдержаться, когда Крис откидывает голову назад, выставляя напоказ чувственно изогнутую шею. Верит, что не спустит себя с цепи, когда он громко сглатывает, его кадык дёргается, а тонкие пальцы впиваются в его собственное бедро достаточно сильно, чтобы оставить синяки. Но, когда Крис, кажется, уже и вовсе ничего не соображающий от желания Крис, открывает поплывшие возбуждающей поволокой глаза, находит его взгляд и умоляюще шепчет:       — Пожалуйста, Минхо…       Минхо понимает, что всё.       Конец.       …От тела избавляется в сгустившихся туманных сумерках. Относит в лес, где вязкая, душистая древесная смола и тяжёлый запах хвои уже практически сделали своё дело, перебивая тошнотворные запахи крови и сгнивших человеческих останков. Оставляет у уже знакомых, расползшихся по земле, могучих корней пихтового дерева, словно на кровавом алтаре. Своеобразное подношение.       Кровожадным богам ли,       демонам ли.       Никогда больше не возвращается.

***

      Слишком солнечно. На радость жителям погода в вечно туманном, задымленном смогом, сером Сеуле сегодня разгулялась, и Минхо бесится. Его не спасают даже солнечные очки с затемнёнными на максимум линзами и он, не думая, уверенно толкает первую попавшуюся дверь кофейни, чтобы переждать этот откровенный пинок под зад от природы и совсем немного остыть.       Минхо бесится, заказывает кофе и выбирает максимально отдалённый от окна столик. Скучающе разглядывает интерьер и людей, подмечает, что выглядит едва не фриком в простом зелёном пуловере и классических чёрных джинсах среди всех этих детишек поколения «зет». Его взгляд неосознанно цепляется за короткостриженую, улыбчивую девчонку за кофемашиной, и пальцы автоматически тянутся поправить собственную, уже несколько веков короткую, упавшую на лоб чёлку.       Делает глоток из только что поставленной перед ним чашки, вдыхает аромат и замирает. Напрягается, взгляд вмиг становится острым, хищным, когда оглядывается в поисках раздражителя. А наткнувшись на едва уловимый среди всей какофонии запахов тонкий, знакомый аромат, первым инстинктом — оскалиться, напасть, разодрать, хоть еще и не понял, кого; вторым — бежать, пока ещё способен уговорить себя.       Минхо прожил сотни лет, с гордостью носит имя человека, которого убил, живёт под чужой личиной и ничего не чувствует. Он демон в человеческом обличии, но когда упирается взглядом в согнувшегося перед открытым ноутбуком парня в огромной чёрной худи и капюшоне, сидящего за соседним столиком, понимает: его судный день настал.       Парень этот крепко и не по-мальчишески остро пахнет терпким бергамотом, пряным травяным мылом и… напоминает о нём. Том, чьё имя Минхо не вспоминал уже очень много лет, запрещал себе его образ, выскреб из памяти диафильмы с лукавой ухмылкой и наглыми, кофейными глазами.       — Чёрный чай с бергамотом для Чана! — кричат со стойки, и человек-наваждение за соседним столиком захлопывает ноутбук, прячет в карман телефон и вскакивает на ноги. Разворачивается к нему спиной, наверное, даже не предполагая, что за ним тщательно наблюдают. Невысокий.       У Минхо дыхание сбивается и пальцы дрожать начинают. Воспалённое сознание играет с ним злую шутку, увиденную картинку искажает, воспоминаниями заменяет. В один момент перед глазами незнакомый парень забирает со стойки выдачи напитков картонный стакан и направляется к выходу, а в другой — перед ним пластичная, широкая спина в элегантном бордовом сюртуке и бледные пальцы, грациозно ухватившие высокую ножку бокала с шампанским; перед ним он, уверенно ведущий сквозь толпу в уголок поукромнее.       И Минхо что тогда, что сейчас, — словно за невидимый поводок дёрнули, — ведомый какой-то неопознанной силой и движимый неясными целями, идёт за ним. Точно ищейка пускается по следу, частыми, глубокими вдохами дышит давным-давно забытым запахом, который, был уверен, никогда больше не учует вновь.       Ведёт до первого же тёмного переулка, уверенно сворачивает вслед за жертвой, и… застывает. Охотились на него.       Буквально спотыкается о наглый, всё такой же бесстыже-изучающий взгляд из-под непривычно выбеленной чёлки и натянутого на голову капюшона.       Крис стоит, небрежно опираясь плечом о бетонную стену высотки, засунув руки в карманы большой, мешковатой худи, и его вишнёвые губы, мягкость которых всё ещё отдаётся дрожью на кончиках пальцев Минхо, расплываются в острой ухмылке:       — Тебе по-прежнему идёт изумрудный.