Любопытно

      Тихий скрежет режет уши, закладывает, заставляет дернуться лишний раз, но иногда может и застать врасплох, каждым колебанием неприятно пробегая по спине.       — Который час? - Пасифика нервно зажмурилась, пытаясь взглядом словить скрипящую дверь.       Окно было приоткрыто. Лёгкий порыв стужи ранним утром как ножом по груди - так резко, неожиданно, отвратительно. Кажется, пару минут назад закончился моросящий дождик.       — Время идёт к половине шестого, - Шнюк осторожно стукнул по дверце, нагло выглядывая из проёма, намереваясь получить разрешение на вход, — С твоего позволения.       Пасифика мимолетно кивнула, зарываясь в подушку. Тёплое ощущение накрыло сверху в момент, когда она уже полностью закуталась в одеяло.       — Ты не торопишься?       Шнюк - ранняя пташка с желанием добиться его образа жизни вокруг каждого. Возможно, иногда это переходит границы.       — Вставай же, поздно для сна, не считаешь?       Маленькое блюдце зазвенело где-то с кухни, заставив вновь содрогнуться от неожиданности. Пасифика поежилась.       — Может тебе пора попробовать что-то новое? К примеру, ради любопытства, - голос строгий, тяжелел от упрямости. — Прошу, не сегодня, я хочу поспать.

***

      Время сбилось, часы, кажется, тоже. Пасифика стояла возле потертой стены квартиры, глумясь над собой - невольно царапала ладони. Течение в секунду, а взгляд в столетие. Порой ей казалось, что ничего не происходит в жизни, словно она пуста как экстравагантный фарфор в музее.       Топот.       — Знаешь, - Шнюк любил подкрадываться, удивлять - он любил неожиданности. — Ты утром упомянула про любопытство. Я пишу картину, - достал холст из приоткрытого пакета, неловко поправляя на ходу. — Хочу познать всю романтику произведения.       Он и сам любил романтику, любил нежно, открыто, показывая все сразу - Пасифика это знала, замечала, видела. Ответа не было, но он казался мнимым, тонким, он казался лёгким, словно лишь они чувствуют эту самую романтику между собой.       Так оно и было.       Иногда им казалось, что они неведомым образом связаны - они связаны чем-то, что будет грязно назвать любовью. Это была не любовь, это было что-то большее, это и есть что-то большее.       Это просто они.       — Как думаешь, - продолжил Шнюк, — Если я нарисую посреди картины твои любимые цветы, то станет ли она ярко пахнуть ими?       Пасифика лишь склонила голову, всматриваясь в белый холст. Это и было "тем самым", что можно назвать любовью.       — Знаешь, - девушка, слегка опустив плечи, подошла к Шнюку донельзя близко. — Это было бы в самый раз.       Она томно, словно темнота, которая окутывает с ног до головы, дышала ему в губы, а он лишь солнечно улыбался в ответ, раскаляя павшие угли. Лёгкие шаги, тяжёлое дыхание - они целовались, стояли в глупой необъятной темноте с отсветом навесной лампы где-то вдалеке.       Неозвученные чувства, полыхающие эмоции - все это просто неважно. Они знали ответ всегда, никогда не отрицали.       Шнюк осторожно зарывался рукой в волосах Пасифики, отчаянно сжимая и оттягивая. По его талии невежественно бегали чужие разгоряченные ладони. Хотелось замкнуться в прикосновениях, отчётливо слышать сердцебиение друг друга. Хотелось жить одним целым.

***

      — Что ты здесь делаешь? - Пасифика любила выражать свое непонимание в наклоне головы.       Шнюк докуривал последнюю сигарету в пачке, смотрел в зеркало: смотрел на себя и неё в отражении. Пыль и дымка от нынешних окурков никак не мешала разглядывать друг друга даже сквозь стекло.       Шнюку нравился лакированный твёрдый характер Пасифики, а ей - широкое мировоззрение. Они любили не друг друга, а что-то друг в друге.       — Знаешь, Пасифика, - голос Шнюка нежен, полон чего-то невероятного, — Я люблю тебя не за то, кто ты есть.       Девушка осторожно коснулась носом чужого плеча, обвила руками тело ниже рёбер, прикрыла глаза. Пепельница на раковине заполнена тлеющим порошком, который был некрасиво измазан алым.       — Я люблю тебя за то, кем я становлюсь рядом с тобой.