~Весь в отца~

Тёмный коридор поместья еле освещается блеклым светом из разбитых окон. Кругом пахнет гнилью, на полу обломки мебели, а на стенах пятна грязи и уже подсохшей крови. На полу в комнате, раньше именуемой   "Бирюзовой гостиной", на коленях в неистовом плаче пал хрупкий мужской силуэт. Несмотря на манеры приличия, и подобающую ему прежде аккуратность, создаётся впечатление, что он не замечает ни пыли, ни грязи вокруг. Ни обломков. Ни омерзительного запаха. В сознании что-то надломилось при виде полностью разрушеного дома. Куски воспоминаний из самого раннего детства пытаются зацепиться за спасительный край рассудка, но летит в чёрную бездну, видя нынешнюю картину. Маска бесчувственного аристократа, единственного наследника древнего рода, раскололась вдребезги. Сейчас, стоя в куче хлама, совершенно наплевать на мнение общества. - Да пошли вы! Бездушные лицемеры! Бесчувственные куски дерьма... - не договаривает он, снова заходясь в новом приступе истерики. Он почти кричит. Глаза опухли от нескончаемых рыданий. Пальцы рук немеют. Тело содрогается, то ли от холода в помещении, то ли от внутренней пустоты. Его внимание привлекает начавшийся за окном дождь. Каждая капля барабанит не только по частично оставшейся крыше, но и по белоснежным волосам. Он кажется настолько громким что голова начинает болеть, а в висках начинает стучать. Взгляд, до этого направленный в пустоту, слегка поднимается, натыкаясь на валяющуюся на полу колдографию в разбитой рамке. На фото вся семья сидит за рождественским столом, на вид дороже столовой Хогвартса. Мать приятно улыбается в камеру, сложив руки на своём чёрном бархотном платье. Отец, сидя во главе стола, держась по правой стороне от жены, отстронённо  смотрит в окно, медленно попивая красное вино из элегантного фужера с тонкой ножкой. Напротив женщины сидит молодой юноша. Взяв надменность лица у главы семейства, так ярко комбинирующую со светящимися счастьем глазами, наследник сидел, глядя на родителей с неким восхищением и любовью, мечтая однажды сидеть так же, но уже со своей собственной семьёй. Именно этот кадр семейный домовик запечатлил в один из волшебных вечеров Мэнора. Парень взял в дрожащие руки потрёпанную раму и, достав из неё фотографию, прочитал надпись сзади, узнав почерк отца. "1994 год.      Канун рождества в Малфой-Мэноре.        Любимая жена и сын.                            Л. А. Малфой. "                                                  Прочитав это, чувства нахлынули на юношу нескончаемой волной, поток слёз усилился, руки затряслись сильнее прежнего.   Просидел он там ровно до того момента, пока не услышал еле уловимый скрип половиц разрушенного деревянного паркета. - Дорогой, его оправдали. Теперь всё будет хорошо. Обещаю, - после последних произнесённых слов она подошла ближе к парню, с трудом помогла ему подняться и со всей силы обняла тонкие, похудевшие плечи отпрыска. - Верю. Я тебе верю, мам, - произнёс в тишине он.