Правда не имеет значения

      По возвращении в Мондштат, он не ожидал повстречать опустошенную Аделинду, умоляющую спасти юного Кэйю. Он держал язык за зубами и не ожидал, что Кэйа расскажет всем.       Этим были заняты его мысли, когда он спускался по холодным ступеням городской тюрьмы. В ней заключалось несколько бандитов, воров, ничего из ряда вон выходящего, все они ждали суда. А в самом конце коридора располагался Кэйа, считавшийся военнопленным. — Мастер Дилюк! Не ожидал встретить вас снова. Слышал, что вы вернулись. Для меня честь быть посещенным вами, — радостно произнес он, сидя в глубине холодной камеры. — Что ты сделал? — Доверился тебе.       Он почувствовал, как игла вонзилась ему в грудь. — Ты лжец, предатель и… — Он прикусил язык, ведь пришел сюда не за этим. Кэйа оказался запертым здесь на два года только за то, что позволил себе быть честным с народом, когда дело коснулось его происхождения. — Завтра в суде будет повторное слушание, если ты сделаешь вид, что все сказанное тобой ранее было ложью, худшим наказанием может стать изгнание. — Ха-ха, Дилюк, я уже изгой. Какая разница, если это подтвердится официальными бумагами, — юноша подошел к решетке.       Помимо потрепанного внешнего вида Кэйи, внимание привлекала его повязка. — Что случилось с твоими глазами? — Это? Подарок от добрых свободных граждан. Поначалу Джинн пыталась вмешаться, но когда то, что ее многоуважаемый капитан на самом деле из Каэнри’ах всплыло наружу, многие потеряли рассудок и набросились на меня. Я не помню ничего, кроме чьих-то рук на своем лице, а затем жуткую боль. Полная темнота. Я отвечу вопросом на твой: «Что с ними?»       Он несколько раз обошел камеру в ожидании ответа от Дилюка, но его не последовало, и он продолжил. — Ты назвал меня предателем и лжецом, но скажи мне, Дилюк, кто из нас настоящее зло? Я, посвятивший свою жизнь тебе и этому городу, единственный мой грех — сохранение тайны своего происхождения, или ты, признавшийся мне в любви, чтобы потом осудить? Моим единственным грехом оказалось то, что я доверял тебе, тебе и людям Мондштата. Скажи мне, Дилюк, ты действительно считаешь меня предателем только потому, что я родился в разлагающейся стране, 500 лет назад воевавшей с Тейватом? — Его смех был горьким. Он вновь завалился на бок без сил. — И вы называете это справедливым судом? Реальность такова, что никто не помнит меня, как гражданина Мондштата. Вы забыли мое имя, все мои подвиги после того, как я раскрыл вам свою тайну. Я просто каэнри’ах’нец, иностранец, предатель, чума на землях Тейвата. Я был осужден с самого начала, а освобождение придет ко мне с отсечением головы.       Слова Кэйи, подобно ножу, глубоко вонзались в грудь Дилюку. Ему было трудно дышать или просто думать о хорошем конце. — Это неправда. Зачем тебе это?       Кэйа на мгновение замолчал, вздыхая в размышлениях. — Когда ты ушел, ничего не сказав, я лелеял надежду, что мое происхождение не окажется проблемой после того, как я очистил Мондштат. Я верил, что народ будет смотреть дальше моей проклятой крови. И я ошибался. Мои поступки не представили достаточной ценности. — Почему ты остался? Ты мог бежать! — Но куда? Назови мне хотя бы одно место в Тейвате, где смогут принять без секретов, где мне не пришлось бы лгать, чтобы всего навсего выжить. Есть ли такое место? Идти некуда! — Он подавился своими же словами. После приступа кашля Кэйа пожал плечами, сплевывая кровь. — Все когда-то любимое мной исчезло. У меня не осталось ни друзей, ни семьи.       Дилюку хотелось сказать, что у него все еще есть он, но именно он был первым, кто отверг его. — Я был так наивен. Были времена, когда я думал, что мой дом там, где ты, ха-ха, и что я ничего не потеряю, открывшись тебе, — он вновь поднял лицо и повязки, скрывавшие его глаза, не смогли удержать слезы, — в моей жизни был период, когда я так сильно любил тебя… Даже если все считали меня твоей тенью, я был счастлив просто находиться рядом, этого было более чем достаточно. Ха, наивное, жалкое дитё, — его голос снова затих, — некоторые секреты слишком тяжки для маленького ребенка, даже если они обещают сохранить ему жизнь.       Они оба молчали. Кэйа устал от безудержного потока слов, а Дилюк не смог найти слов в утешение себе и Кэйе. Ему хотелось кричать, умолять бежать вместе, если это необходимо. Он хотел сказать, что любит его, хотел услышать, что чувства Кэйи не остались в прошлом, но подобный эгоизм со своей стороны душил его. Дилюк ушел, так ничего и не добившись.       Всю ночь он провел в раздумьях, как же все исправить. Внутри стен не оставалось никакой надежды. Людей заботила только казнь предателя.       Он вернулся туда снова. В надежде, что ясный ум поможет убедить Кэйю, что изгнание — самый благоприятный исход, что если он пойдет с ним, то для него он сможет найти место, где ради выживания лгать больше не придется. Но Кэйа уже был мертв.       Добравшись до камеры, Дилюк обнаружил бездыханное холодное тело Кэйи, умершего несколько часов назад. Юноша принял внушительное количество белладонны, которая в конечном счете убила его, а узнать, где он достал ее, оказалось невозможным. Дилюк отказывался верить увиденному, даже если тело Кэйи было лишено любых следов и признаков жизни.       Входя во внутрь камеры, он перепугал охранников, сорвав дверь с петель и забрав тело. Дилюк едва успел выйти за пределы тюрьмы, прежде чем рухнул на колени, дрожа всем телом. — Кэйа… Не шути так! Проснись… Все это мелочи, к черту винокурню, давай сбежим вместе, давай найдем наше место вместе, а если такого нет, то давай создадим его… Кэй? Кэйа! Прошу, я обещаю, что больше никогда не подведу тебя… Кэй. — Его голос надломился, когда он обхватил руками холодную плоть.       Плотно закрытые веки осунулись и впали. Бледная, больная кожа, торчащие кости. Он никогда не осознавал, что этот жалкий человек не может всегда оставаться его младшим братом. Кэйа был идеален во всех отношениях, и сейчас этот идеал он держал в своих руках. — Кэйа… Умоляю, очнись…       Охранники ничего не могли поделать: болезненные крики Дилюка разносились по всему зданию.       Не было того волнения, которое ожидалось народом от публичной казни. Была мертвая, чуть ли не почтительная тишина на поминках, которых заслуживает настоящий герой.       А жителям Мондштата оставалось только гадать, верно ли они поступили.