Сказка братьев Гилдер

      Белоснежные улицы Восточной столицы затянуты лиловатым туманом, стелющимся у земли и обволакивающим низкие постройки; висящее над головой небо, что, кажется, так и упадет вскоре на город, затянуто извечными свинцовыми тучами, наводящими острую тоску лишь при одном взгляде на них. Восточная столица сегодня открыта всем колючим северным ветрам, безжалостно налетающим на изысканную готику архитектуры, открыта холодной ностальгии, заползающей коварно змеей под кожу, к самому горячему сердцу. Первые дни осени город встречает пасмурными, навевающими печаль молочно-голубыми пейзажами. Подобные времена жители не вспоминали долгое время, эта данность взрастила в них привычку к медным осенним вечерам, во время которых медовые звезды падают вперемешку с кленовыми листьями, и сейчас она же играла с ними злую шутку, заставляя обеспокоенно глядеть в безотчетную хмурость улиц через окна домов.       Отпечаток сумрачной погоды лежит и на убранстве покоев, отведенных барду Анджело, почетному гостю наместника Восточной столицы. Туман будто проникает в комнаты, не обращая и толики внимания на крепкие каменные стены дворца, что должны уберегать его гостей от непогоды. Анджело смотрит сквозь прозрачный тюль на вид города, словно превратившегося в искусную статуэтку внутри снежного шарика, который обыкновенно дарят детворе на Рождество. Он преобразился в ледяную, искаженную версию сказки - из тумана виднеются одни лишь шпили да посеревшая сегодня кобальтовая черепица домов.       Юноша зябко ежится и отходит быстрыми шагами от окна. Прочь, прочь эти ностальгические образы, из-за которых в груди сжимается так горько и садняще, а на языке появляется кисловатый привкус. Голова у него заполнена воспоминаниями прошлого, где подобные картины встречались едва ли не каждый день - столица Эсперии всегда славилась своими вечными, непроглядными туманами…       Звук открывающихся дверей отвлекает Анджело от тяжелых размышлений. Не глядя, он взмахивает рукой, давая понять прислуге, что сейчас он желает побыть в одиночестве, и проходит обратно к неубранной постели, еще сохранившей след человеческого тепла. Уже усаживаясь на белоснежные простыни, юноша замечает краем глаза человеческую фигуру в проеме дверей и раздраженно вскидывается, готовясь произнести гневную тираду - столь у него напряжены нервы от сегодняшней погоды.       Рыжие пряди, которые одной своей яркостью бросают вызов окружающему посеребренному миру, молочная кожа с солнечными поцелуями на ней, колдовская зелень глаз, глядящих на него так внимательно и сосредоточенно, что по спине проходят мурашки - то ли от страха, то ли от нахлынувших воспоминаний удовольствия. Анджело смотрит на нежданного посетителя с шоком и едва заметным ужасом, этот визит выбивает обыкновенно беззаботного барда из равновесия, лишая дара речи. Ему остается безмолвно оглядывать фигуру гостя, чувствуя, как волнительно трепещет сердце в груди.       Гость смотрит в ответ, но во взгляде его читается бесстыдная алчность, что желает запомнить, спрятав где-то внутри, каждую деталь внешности юноши - алебастровы запястья и оголенные изящные лодыжки, распущенные, отлитые золотом волосы, что в рассеянном свете серого утра становятся будто белыми, печальный изгиб желанных губ, растерянный, запуганный даже взгляд знакомых до боли глаз, в радужках которых расплескалось и рассветное барвинковое небо, и шумящее волнами лазуревое море. Рован застывает, не в силах отвести взгляд от ставшего за время разлуки прекрасным до божественных границ Анджело, но ему первым удается восстановить самоконтроль.       - Господин отец был бы горд тем положением, которое ты сейчас занимаешь, - злословит насмешником он, скорее из привычки, чем из желания вновь увидеть уязвленную гордость недосягаемого в своем величии брата. За прошедшее время цели покрылись мутной пеленой, привычки же остались неизменными. Это же можно сказать и об Анджело - встретив извечные язвительные подколки младшего брата, он быстро берет себя в руки, холодно и горделиво отвечая ему:       - Ты пришел лишь ради обмена оскорблений? - брови вскидываются вопросительно, небесная ясность глаз превращается в ледяную кромку, поза же - ровная осанка и поднятая с вызовом голова. Рован ощущает, как строптивость брата вызывает в нем желание, преступное обыкновенностью его появления.       - Прискорбной была бы моя жизнь, если бы я тратил время на подобное, - пренебрежительно отвечает Рован и бесцеремонно входит в комнату, затворяя двери, чтобы никакие любопытные служанки не увидели случайно в покоях барда неизвестного человека. Он сбрасывает с головы капюшон, открывая огненную шевелюру, и беглым взглядом обводит комнату, не останавливаясь ни на одном предмете. Обоим известно, что лишь одна вещь интересует Рована Гилдера в этом помещении.       - Ну и для чего же тогда ты пожаловал? - хорохорится бард, теряя по вине растерянности все холодные аристократические маски, которые использовались им в беседах с младшим братом. За время, что им не приходилось видеться, Рован вырос, превратившись из того неуправляемого мальчишки, влекущего и чарующего теплыми руками да разгульной свободой, что текла в его горячей крови, в статного юношу. Однако там, под кожей, пламя лишь расцвело, усилилось до той степени, что если Анджело ненароком коснется - его словно обожжет. Стоит задушить желание еще в зачатке, думает раздраженно юноша, но плененного взгляда отвести не в силах.       - Неужели я стал так тебе противен? - губы, ей-богу, сами растягиваются в насмешливой ухмылке. В колдовской зелени появляются чертята, близко знакомые Анджело - когда-то они и стали причиной их падения в омут. Во всем виновата эта колдовская зелень да черти, живущие в брате и, похоже, отныне ставшие им самим. - Раньше, я думал, мое общество доставляло тебе удовольствие. Те вздохи и нескромные просьбы…       - Хватит! - властно окрикивает его Анджело. Младший брат потерянно замолкает, но уже спустя пару мгновений сбрасывает с себя оковы подчинения старшему. Власть старшего над младшим закончилась в тот момент, когда наследник Гилдеров переступил порог поместья в последний раз, исчезнув без следа. Да и что говорить - они оба давно уже не те, что были во время жизни под отцовским кровом. Годы странствий по чужим краям истребили в них юношескую стыдливость вместе с наивностью аристократических отпрысков. Так, по крайней мере, думал Рован, планируя наведаться к Анджело, но алые пятна на фарфоровой коже и стыдливо опущенные глаза отвергали его догадки. Могло ли быть, что из братьев именно старший тяготился тем, что произошло в тот весенний денек и продолжалось все лето?       То лето своего шестнадцатилетия Рован помнил в каждой незначительной детали. Оно удивляло необыкновенной свободой и весельем, которое раньше так редко доводилось испытывать им обоим - Анджело пропадал в деловых поездках с тех пор, как ему исполнилось пятнадцать лет, Рован же прозябал в родном поместье, метаясь от скуки. В тот год лорд Реджинальд покинул дом на долгие восемь месяцев, отправившись инспектировать и руководить строительством рудников на юге Эсперии, а оба наследника семейства остались в поместье совместно со штатом прислуги.       Воспоминания тех дней Рован хранил с теплотой. Сок свежих фруктов и сахар, тающий на языке, совместные ночные побеги из покоев ради усеянного бриллиантовыми звездами ночного неба, ленивые дни, протекающие неспешно за чтением старых книг и отдых на берегу озера, на кристальной поверхности которого отражалась беззаботная синева небосклона. Детали эти порой всплывали в его памяти посреди странствий, в дремучих дебрях Темного леса или на выжженных пустынях, и тогда Рован, прикрывая глаза, безропотно подчинялся ностальгии. Словно наяву перед ним воссоздавались моменты прошлого - звук искусной игры на арфе, острый запах мандаринов, въедающийся в кожу вместе с ароматом сладкого парфюма брата, полумрак библиотеки, где они прятались от несносной жары, что расплавляла все на своем пути. Следом под веки приходили еле заметные улыбки Анджело, его распущенные волосы, что под солнечным светом становились похожи на расплавленное золото, аккуратные линии ключиц и шеи, поверхность которых тогда постоянно была покрыта следами ненасытства Рована.       Пелена сходит. Времена те прошли, с грустью думает парень. Уже к осени своего шестнадцатилетия Рован стал главным наследником рода Гилдеров и перенял от старшего брата непосильную ношу - ответственность перед домом и помолвка с младшей принцессой Эсперии. Вдобавок Анджело оставил ему хрупкие воспоминания счастья, пропадающие карамелью под дождем, и несколько записок, которые превратились в пепел спустя две минуты после известия о побеге наследника дома.       Уже не то, не те. На улице - туманная морось, холодом расползающаяся по венам и капиллярам, перед взглядом - изменившийся будто до неузнаваемости старший брат. Его золотистая невинная красота обратилась серебряной идеальностью Богов, образ - прозрачный, эфемерный, дотронешься, и на ладонях останется одна алмазно-ледяная крошка. Анджело сковал себя в этом толстом слое льда, закрывшись от мира, которым раньше называл его, Рована. Загадкой оставалось одно - будет ли он таять в его руках так же, как было это далекие пять лет назад?       - Так для чего ты проделал столь долгий путь? - голос, режущий слух необычайной строгостью, приводит Рована в подобие чувств, если можно так назвать нахлынувшее волнами отчаяние. Анджело с недоумением глядит на брата, растянувшего губы в столь печальной улыбке.       Серебряные стрелки подходят к десяти часам, как следствие - колокол собора громко оповещает об очередном часу. Звук этот отсылает к прошлому, к далекой столице Эсперии, называемой городом храмов, городом Богини. Куда ни глянь - шпили воздушных храмов пронзают небеса, стремясь достать до безжалостных в своей справедливости святых, сомном собравшихся близ Богини, арочные окна позволяют взглянуть на высокие нефы и белокаменные алтари, у входа же толпятся сотни, тысячи прихожан, пришедшие очистить совесть и разум под льющийся медом мягкий голос священника. Город тот дышит святостью, соседствующей с исключительным развратом - Гилдеры, имеющие поместья в столице, видели это собственными глазами, привыкли настолько, что подобная смесь уже и не вызывала никакого противоречия в сознании.       Но Восточная столица — совершенно иная. Не место здесь хрупкой изысканности, сиянию бального паркета, лилейным оголенным ключицам в вырезе платья из небесного шелка, хитрым полу-улыбкам и взглядам из под ресниц, таящим за собой гораздо больше того, что сказано, не место воздушным храмам и мраморным бело-золотым постройкам, стремящимся возвыситься, дотянуться до небес — аристократическая утонченность остается в эсперийской столице и городах, что подражают своей матери. Восточная столица же образец обыкновенной человеческой жизни, грубый набросок углем на желтом пергаменте — основательный, сохранившийся на долгие года и века. Не тяготеют здешние жители к сверканию драгоценных камней и показной роскоши священных зданий, к бросанию пыли в глаза и праздному пустословию. И соборы их — каменные, темно-серые, солидные, строгие, внушающие ощущение несокрушимой защиты, дающие огонь и кров, но не восхищение мастерством работы архитекторов и художников. Религия их — не предмет обсуждения в изумрудных гостиных в ленивый полдень, а смысл и защита. Даже колокол по звучанию своему разительно отличается, слышно ясно железо, в столице же, как помнил Рован за давностью лет, в отзвуках отыскать возможно было хрустальное пение колокольчиков.       И все эти детали — грубые, бытовые, взывающие к самым основам жизни, так кричаще не подходят Анджело, думает Рован, глядящий на брата печально-задумчиво, утопающий в ностальгии, образах прошлого, что никак отпустить не способен. Не место барду Анджело в Восточной столице. Или, может, следы это лишь прошлого, стереотипное, покрытое мхом мышление — ведь слышал прекрасно слухи о том, как брат отправлялся на границы Эсперии, в самое адово пекло сражений и войны, чтобы не утихал его Богиней данный талант оживлять людские души.       Когда откровенная растерянность проявляется в Анджело, парень отмирает. Сегодня пелена воспоминаний излишне заволокла его сознание.       - Повидаться, может быть. Вспомнить, от чего кровь в жилах застывала, стоило взглянуть на тебя, - рассеянно бросает слова Рован, не думая совсем о том, как сдержанный большую часть времени брат отреагирует на эту вызывающую открытость, несколько бесстыдную даже.       Анджело настороженно следит за перемещением младшего в покоях. Каждое слово его бард ловит, складывает, рассматривает с разных углов — понять бы, для чего мальчишка прибыл к нему. Непредсказуемость брата на этот раз не манит и не возбуждает любопытство, а лишь раздражает истощенный и без того разум — поди пойми, что творится в ветреной голове Рована. Чего ожидать ему? Неосторожных признаний в былых чувствах или расплаты за молчаливый, предательский уход?       Они уже не те, что были раньше, повторяет, сам того не ведая, Анджело. Утопающие в багровом свете закатного солнца вечера, во время которых он задумчиво пальцами перебирал струны на старой лире с потрескавшейся позолотой и наблюдал из под ресниц, едва ли не тайно, за младшим братом, корпящим над древними фолиантами полузабытых знаний — вечера эти покрылись мутной пленкой времени, не позволяя в полной мере воскресить красочные броские цвета, хрупкие звуки музыки и бормотание Рована на неизвестных ему языках. В те дни их связь, поблекшая и ослабшая в предыдущие года, упрочилась, сплелась, позволяя им иногда даже робко мечтать о совместном будущем, однако несколько месяцев не сумели изменить их свободолюбивые натуры. Даже счастье могло сковать их в крепких кандалах, цепью связать и привязать к поместью Гилдеров — до боли нежные взгляды и ласковые касания становились врагами, предметом ненависти, как бы нездорово это не звучало. Оба братьев стремились к неизведанным землям, просторам, незнакомой и оттого столь манящей свободе, где их не стесняли кровные связи и пошлое аристократическое богатство. Никто не решился променять свои мечты на счастье, ведь счастье мечты убивает. И лишь обыкновенной случайностью оказалось то, что первым осознать эту истину удалось Анджело. Будь Рован старше, будь он окольцован с принцессой с малых лет, будь он наследником, на которого возлагают обязанности с глубокого юношества, Анджело готов уверить — тогда бы первым на этот шаг решился бы именно младший.       Но так получилось, что с удивительной легкостью на душе те золотые моменты их юности предал именно Анджело, оставив брата в ледяном поместье в одиночестве. Солнечное лето прошло, позволив осенней мгле окутать себя.       - Нам не к лицу встречаться сейчас, не так ли? — не находя подходящих слов, он пытается от брата отгородиться колкими фразами, полными лжи. Предназначение у них лишь одно — заставить Рована убедиться вновь в том, что их пути по жизни никогда пересекаться больше не должны. В этом бард уверен свято и отступиться от своего мнения не сумел бы ни в каком случае. — Мало кто знает, что мы оба когда-то принадлежали к фамилии Гилдеров. Сейчас мы всего-то бард Анджело и путешественник Рован, никак не связанные друг с другом. Так для чего эти бесполезные разговоры?       - Значит, мы незнакомцы, - повторяет младший брат. Он опечален чужой грубостью, замечает с мрачным удовлетворением Анджело. — Что ж, тогда приношу свои извинения. Я приходил только лишь за этим.       Отступится с такой легкостью? Факт этот приносит не только покой, понимание, что жизнь его не перевернется с ног на голову, пожаром не вспыхнет от всех проделок своевольного братца, но и тихое, скребущее чувство ошибочности ситуации. Вздыхая, Анджело отворачивается от долгого, словно чего-то ожидающего взгляда Рована, чтобы не поддаться колдовской зелени, одурманивающей голову. Все, что он делает — правильно. Нельзя позволить трем месяцам тихой безмятежности, что остались, к тому же, в далеком прошлом, разрушить все его планы. Чувства затуманят разум, счастье отберет талант, Рован станет его главной слабостью, препятствием на пути к славе и собственному спокойствию на душе, что появится лишь в тот момент, когда придет понимание — Богиня довольна им, человеком искусства. Стоит ему позволить другому человеку приблизиться к себе — его творчество погибнет. Несовместимы подобные вещи.       Убеждая себя в этом, Анджело пытается перестать обращать внимание на удаляющиеся шаги.       Отпустить Рована — правильное решение.       Косые линии дождя продолжают разрезать хмурую безотчетность, капли стекают по кобальтовой черепице, лужами собираются на посеревшей брусчатке, и мир не ломается надвое, ничего не меняется — все тот же смешанный горизонт вдали, все тот же непроглядный лиловатый туман, все та же горькая печаль на дне больной, усталой души. Анджело смахивает белокурую прядь с лица, не оборачивается на звук закрывающейся двери, лишь встает с постели спустя пару минут и подходит к комоду с грубой резьбой по ясеню. Нижний ящик, драгоценность, спрятанная между тканями шелка и атласа, что повидала едва ли не весь мир в странствиях своего хозяина. Бард достает осторожно свое последнее оставшееся и от того самое ценное сокровище, о котором знать не должна ни единая живая душа.       Фотография, застывший отпечаток прошлого, того золотого беззаботного лета, хранит в себе гораздо больше, чем кажется - но смысл этот способны понять лишь несколько человек. Юноши, изображенные на ней, навечно прекрасны и навечно юны, они не ведают, что ожидает их в будущем, да и могут разве мысли о том омрачить безоблачное счастье — пальцы их сплетены так крепко и тайно, улыбки таят в себе бесконечную нежность, а на губах тают остатки звезд, душные темные ночи и острые, опасные одним своим существованием страстные поцелуи. Ничто не способно разрушить их идеальный обособленный мирок, где есть только они двое и больше — ничего.       Поджигая фотографию с трех углов, Анджело бросает на изображение последний прощальный взгляд и без колебаний оставляет догорать его в хрустальном блюдце.       Колючие северные ветра влетают в открытое окно вперемешку с ледяными каплями дождя, перешедшего в отчаянно печальный ливень. Шуршат занавеси, взметаемые потоками воздуха до самого потолка, вспыхивает ярче пламя, жадно пожирая прошлое, а в спальне становится все холоднее; холод проникает внутрь, распространяется по венам, заставляет кости фантомно ныть и сердце застывать. Осень в Восточной столице жестока до ужаса, она разрушает не только воздушные замки и робкие кварцевые мечты, но и последние непрочные нити хрупких отношений. Что людям до тех шумных медно-медовых фестивалей, до карамельных яблок и багровых звонких листьев, теряющихся среди ленивых молочных облаков, что им до всех этих крохотных напоминаний о быстротечности человеческой жизни, когда в обыденной повседневности расцветают собственные трагедии?       Мягкая поступь и хитрый кошачий прищур зеленых глаз, лукавые улыбки и сладко-пьянящие поцелуи, золото, падпараджа и рубин браслетов на жилистых запястьях, режущие слух своей диковинностью древние языки далеких позабытых государств, на которых он раз за разом шептал ему одну и ту же истину, солнечные блики на радужках, да и сам он, говоря откровенно, дитя солнца и бескрайнего простора небес, не скованная ничем свобода, дикая от природы. Он — первородное пламя, у которого просто не может быть никаких цепей — ни дары Богини, обращающиеся проклятиями, ни связи, объединенные одной кровью, что превращается в воду, ни титулы и богатство, ценность которых для него лично равна нулю. И тот, кто станет утверждать свое право на человека, что принадлежит лишь самому себе, за это поплатится тяжко.       Анджело это знает, понимает прекрасно, оправдывает знанием все свои жестокие действия по отношению к Ровану. Даже если душа по швам расходится от боли, отвращение к себе оплетает медленно и верно, стоит заметить затаенную горечь в родных глазах — все он делает правильно.       Закрывая лицо ладонью, Анджело плачет, пока ветер с воем уносит в даль его прошлое.