Багровый парус

      С самого начала он думал, что когда случится подобное, реальность либо сдавит сознание до невозможности понимать, либо, оставив его в одиночестве среди бессветной черноты, расползётся маревом тумана под солнцем животного ужаса, но подобного всё не происходило. Опасность выдавалась эфемерной и отдалённой, лишь тяжкое ощущение близкой завершённости чего-то хорошего и желанного билось в голове беспокойной пойманной в склянку коралловой рыбкой. Так, должно быть, чувствует себя уставшее живое существо, что, изнывая от тяжкой работы смогло украсть для себя минутку тишины и отдыха, а теперь с неприятным ноющим чувством отсчитывает последние её мгновения. Для Се Ляня пришла необходимость перетерпеть что-то очень склизкое и неприятное, обещающее к тому же длиться неизвестно какое время. На это нужно настроиться. Для этого нужно найти в себе силы и сжать всю волю в кулак. Только перетерпеть, а потом должно отступить, стать легко и обыденно. Ваше Высочество, разве же это для тебя впервые? Да и Сань Лан, к тому же, совсем рядом. Сидит на постели, едва не прижимаясь нагревшимся от волнения боком* да сжимает с молчаливого согласия его руку. Боги, да он напуган больше него самого… Однако, не смотря на случившееся да на вихрь общих противоречивых эмоций, они всё ещё молчат. Демон держит его за руку, а русал покорно это позволяет. Ведь можно же им представить, что это очередная тихая и безопасная минута долгого пути? Можно, сейчас им всё должно быть можно, только тишина с каждым мгновением становится всё тяжелее. От тела едва не дрожащего в напряжении демона становится почти горячо. Эту тишину пора прервать. — Сань Лан? — Можешь выцарапать мне последний глаз, перегрызть горло и вырвать всё, что только захочешь. Медленное сердце пропускает удар. Что? — Ваше Высочество, простите меня за это — …И реальность всё же меркнет, разбивась на мелкие осколки-зернистые сполохи, когда к его губам махом прижимаются чужие. —… Горячо… Губы у Сань Лана сухие и жестковатые, но печёт от них так, будто трогает он какую-то человеческую пищу только снятую с открытого огня. Краем расфокусированного зрения ему удаётся заметить чужое опущенное веко. Он тоже должен закрыть глаза? Что вообще он должен сейчас сделать? За что перед ним извинялись? Взор застилает зернистая рябь, тело немеет и покалывает, но Сань Лан по ощущениям не делает решительно ничего мерзкого или отталкивающего. Чужие губы и язык почти не шевелятся, просто прижимаются к нему плотно и накрепко, и лишь сейчас Се Лянь ощущает плотный и обильный поток духовной силы, вливающийся волнами в его замершее тело. Демоническая энергия прохладная и едва заметно колючая беглыми мурашками по поверхности кожи, чужеродная дикая стихия, как прохладный источник в знойный летний полдень. Как студёной водой в разгар лета ею хочется напиться, и энергия льётся к его замершему под проклятием ядру, и её много, до того шокирующе много, что в добавок к онемению и зрительной ряби по кривой предобморочной орбите начинает кружиться голова. В итоге он расслабляется, смеживая веки и, разомлевший, пьёт. Когда искрящаяся шумом морских прибоев духовная сила клокочет изнутри, разрывая меридианы, это ли не высшее блаженство? Демоническая сила, детям океана изначально чужеродная, действует, как недели тому назад, терпкое сладостью вино. Один лишь вкус его остаётся, и ничего ты более не помнишь — испаряется из сознания — одно лишь бурление да привкус смертельной сладости. И ты, отрешившись от всего на свете, пей, смакуй эту опьяняющую власть, стискивай руками одежду на груди и плечах, пока не отрываются от твоих собственных чужие огненные губы… — Гэгэ? Звук словно сквозь водную толщу. Тело, кажется, подрагивает, как после случайного касания какой-то электрической рыбы, и лишь когда рябь перед глазами немного рассеивается, а костям и мышцами возвращается чувствительность, он осознаёт себя в горячих стальных объятиях, и, ощутив на мгновение законное право на наглость, устраивается удобнее на чужом плече. Сам это затеял, незнамо зачем, пусть теперь его держит. По крайней мере до тех пор, пока не вернётся полностью контроль над телом. Это же из-за впитанной энергии ему так трепетно приятно? — Гэгэ! Тепловатая сухая ладонь скользит, отводя с лица редкие пряди. Ещё пару мгновений хватает чтобы отдышаться. Сразу после к нему возвращается голос. — Так что почтенный капитан хочет, чтобы ему выцарапали? Демон молчит всего ничего, сохраняя густую тишину, а затем вдруг… смеётся. Смеётся так нервно-счастливо, с лёгкой дрожью и тихой хрипотцой, и едва ощутимая вибрация в чужом горле для стиснутого в отчаянных объятиях Се Ляня звучит звонкой колыбельной. Се Лянь с покоем и довольством прижимается к твёрдому телу, сам крепко обнимает в ответ, и всё же, как и демон, не может сдержать счастливого смеха.

***

      Когда они наконец открывают двери на светлую серым днём палубу, времени остаётся всего ничего. Конечно, от корабля под белыми флагами к ним уже направились. Лишь сейчас, обретя возможность твёрдо встать на ноги, русал ощутил в полной мере: с его телом что-то не так. В ответ на молчаливый вопрос Сань Лан подводит его к зеркалу, и тихое из-за спины «Не пугайся, Гэгэ» меркнет вовсе, задушенное затопившим естество изумлением. Из зеркала смотрело… другое существо. Кожа изрядно побледнела, почти под стать демонической, золотистые прежде глаза будто заволокло серой пеленой, перебивая их светлый цвет, поредели и истончились потемневшие волосы, тело в целом стало ниже и как-то тоньше, будто иссохшаяся вне воды выброшенная на песок рыба. Действительно похоже на растрёпанного демонёнка. Сань Лан изменил его облик. «Так нужно, было сделать, Гэгэ» — и он молча с ним согласен. — Твоё тело действительно на время изменилось. Это не морок, его было бы слишком легко распознать. Не волнуйся об этом слишком сильно, энергии, чтобы поддерживать заклятие хватит примерно на день. Если потребуется больше времени, я дам тебе ещё сил. Если можно будет снять его — мы просто это сделаем. Заклятие скроет твоё тело, а это — Сань Лан коротко кивнул на хрустальное кольцо, скрытое на груди под одеждой, — перебьёт духовную энергию. Друг на друга они смотрят молча, лишь сумрачный воздух тихо резонирует между ними от дрожи чьих-то рук. Или это у него выпрыгивает сердце. — Возможно я прошу слишком много, но когда… они… окажутся здесь, просто будь холоден. Настолько холоден, насколько это возможно. Много?! Это ты-то много просишь?! Се Ляню вновь хочется нервно рассмеяться, но вместо этого, позволив себе позорную слабину, бросается вперёд, и обнимает так крепко, как может, утыкаясь со своим полудетским ростом куда-то в верх живота. — Спасибо. — Стоило повторять ему каждую секунду, когда тратили на него слова, силы, время, теплоту души и тела, когда угощали вином и той потрясающей хрустящей рыбой, помогали наносить лекарство на раны и синяки, когда стерегли его сон и держали в его кошмарах за руку, требуя взамен ничего. Спасибо. Будет ли ещё шанс это сказать? Сань Лан об этом не думает. Не может думать. Сань Лан привлекает его к себе, ласково как дитя, и шёпот где-то над головой заклятием сжимает узлом стальной цепи его волю. — Не смей прощаться со мной.

***

      Когда по ставшей почти домом палубе отдаются коротким гулом чужие тяжёлые шаги, ему всё ещё… никак. Тело — под прочным призрачным заклятием, скрывающим облик, метка-ожог от проклятой маски, что не исчезла с тела даже после превращения — под плотным магическим мороком, энергия моря, которой пропитано всё его тело — скрыта ледяной поволокой демонической силы. Он не видит, но ясно чувствует: сам Безликий где-то среди них. Пришёл как завоеватель, о которых он успел прочитать в «Картографии», в осаждённый своим же войском город, чтобы выставить условия побеждённым… Но они ведь ещё не проиграли, правда? Небеса, только бы они не проиграли!        Се Лянь исправно выполняет чужую просьбу «Будь холоден, насколько это возможно». Они стоят однородной и безликой скучковавшейся толпой-командой за спиной своего капитана. Такова дань приветствию взошедших на их палубу. Чэнчжу где-то далеко впереди тихо приветствует его главный кошмар, и голоса величественных их, двух высших демонов морей и суш теряются в рокоте волн, бьющихся о просоленый борт. Сейчас тихо и ровно, но напряжение в воздухе — он чувствует — становится с каждым мгновением всё более плотным, материальным, удушающим. Напряжение, материализуясь, обволакивает их холодное слепое пятнышко смешавшихся в однородное облако демонических энергий. Он безвольно холодеет внутри когда пронизывающий взгляд Шень У скользит по их скоплению своей ледяной слизью.

***

      Капитан не видит смысла предлагать неживому созданию еду и питьё. Сейчас, друг с другом, им незачем разыгрывать человечность. Это бывает иногда... Увлекательно, должно быть. Однако в этот момент явно неуместно. Это единственное, что их двоих объединяет. — Почтенный капитан, надеюсь, понимает, что после случившегося этот господин мог бы попросту на него напасть? — Этот капитан благодарен, что господин всё же так не сделал. Шень У, тихо бесчувственно хмыкнув, устроился на своём месте за символично пустым столом. Из всех богатств здесь одна лишь мерно дымящая чем-то хвойным палочка благовоний. Чэнчжу нужно пару мгновений, чтобы заставить себя сесть с ним за один стол, однако явно через силу напряжённо опускается напротив. — Не хотелось бы тратить наше… время, — бархатно произносит Безликий, прервавшись на ироничную усмешку, — почтенному капитану наверняка известно, с какой целью я пришёл. Конечно, капитану известно. Будь капитану нечем рисковать, с самого начала отхватил бы клинком твою гнилую голову. — Этот капитан знает лишь то, что в неоплатном долгу перед господином. Хотя бы потому что его команда всё ещё в целости. Безликий тихо усмехается. — Этому господину льстит подобное благоразумие. Раз уж капитан столь умён, полагаю, уже догадался, чем может оплатить свой долг? — Я предлагаю господину любые сокровища, что есть на моём корабле. Безликий снова тихо холодно смеётся. — Капитан столь заурядного мнения об этом господине… Разве заменят разноцветные побрякушки, напичканные вековыми заклятиями живой и неиссякаемый источник драгоценно редкой энергии? Хуа Чэн всё ещё холоден и жёсток в голосе. — Я могу сослужить господину любую службу, какую он пожелает. В пропахшей хвоей каюте наравне с ниточкой дыма клубится тишина. Спустя пару мгновений её разбавляют напряжение и разражённость. Густоту и крепость этой смеси рассеивает ледяной бархатный голос. — Почтенному капитану известно, как скоро этот господин позволяет себе терять терпе... — Того, кого ищет господин здесь больше нет. Бай в неверии замолкает, и по пустоту лицу Чэнчжу явно читается отсутствие и капли раскаяния. — Вот как? — Произносит Шень У своим неживым полушёпотом. — И куда же капитан его спрятал? — Совершенно никуда. — В глаза Бая глядят пусто, открыто, правдиво. — Его Высочество отправился домой. — И как же… Его Высочество смог это сделать? Чэнчжу молчит, кажется, сжимая зубы от чужой насмешливой интонации, и Бая такое положение явно в глубине души раззадоривает. — Ну же, капитан Чэнчжу! Этот скромный господин жаждет подробностей! — Мы просто наложили заклятие превращения поверх печати господина. Этому капитану неизвестно, осталось ли клеймо. — И что же он будет делать дальше, когда ослабнет и рассеется заклятие капитана? Неужто попросту захлебнётся в том жалком человечьем обличии? — Этого мне неизвестно. — Тихо чеканит демон. — Его Высочество просил позволить уйти любым путём, и мы с моими людьми сделали всё, что могли. — Очаровательно… — Шёпотом тянет Бай. — Даже немного обидно. Этот господин уж было предвкушал драку, а теперь всего-то и нужно, выследить собственную печать… Чэнчжу не отвечает, даже не меняется во взгляде, но внутри уже явно закипает проснувшимся вулканом. Иногда деморализовать — большая часть окончательной победы. Это несложно, если знать, куда надавить. Здесь же для Шень У настоящий подарок: личность перед ним — разостланный в ногах свиток. Так легко и соблазнительно придавить сапогом белую бумагу… — Капитану не будет обидно, когда Сянь Лэ вновь окажется в моих руках? Столько усилий пропадут даром… Наблюдать за тем, как на свитке остаются следы пыли и грязи — отдельное удовольствие. Закипи, капитан. Стань должен мне ещё одно искупление. — Я не смею ограничивать его волю. Безликий незаметно дёргается уголком рта. Вывести из себя это существо не так-то просто. — Сколько сильных загубило благородство… Даже обидно. Безликий всё ещё сохраняя своё отсутствующее выражение, встречается пристальным взглядом да едва заметно склоняет голову. — Позволит почтенный капитан узнать, к чему приложил такие старания? Да ещё подставил под удар своих людей ради бессильного существа, что даже никак не отплатит? Этот господин уж было решил, что Чэнчжу хочет отнять его добычу, но когда всё закончилось так… Хуа Чэн смотрит напряжённо и пусто, не отводя взгляда. Эмоция отдалённой теплоты, кажется, мелькает во взгляде лишь на одно мгновение. — Бывают долги куда больше и глубже, чем даже моя повинность перед господином. — Вот как? — Шень У впервые выглядит удивлённым, на мгновение распахнув стальные глаза. — Капитан настолько сильно задолжал моему Сянь Лэ? Чтобы не перегрызть горло призраку напротив, слова «мой» и «Сянь Лэ» приходится усилием пропустить мимо ушей. На это нечего ответить, потому впервые в этом разговоре Чэнчжу позволяет себе сказать то, что думает. — Этот долг неоплатен. Безликий неслышно хмыкает. — Раз уж мы разбираем долги капитана, он наконец решил, чем отплатить этому господину за нанесённое оскорбление? Наконец-то перешёл к сути. Неужели Чэнчжу всё же смог съехать с главной темы? Теперь его голос ровный и почти столь же тих. — Пусть господин сам это решит. — Надо же, — тянет Шень У, явно упиваясь превосходством, — капитан поразительно щедр. Чэнчжу просто желает как можно скорее закончить. — Господин не захотел сокровищ. Может у господина есть... — Есть. Безликий чуть наклоняется вперёд, в завесе лёгкой дымки ярко поигрывая жевалками. Наконец-то перестал скрываться. — Во первых я не уйду отсюда без связующего заклятия. Мне нужна клятва в выполнении одного любого приказа. Чэнчжу едва различимо смеживает единственный глаз. Так вот, что ты выбрал. Связующее заклятие создают двое, давая друг другу клятвы. Если один из пары нарушит свою — либо навсегда рассеется в бесцветную пыль, либо, если достаточно силён, утратит большую часть энергии в пользу другого. Если это та цена, которую нужно заплатить… — Я клянусь исполнить любой приказ господина. Ему нужно бы просить об ответной клятве, но вряд ли это не разгневает Безликого до кипения. Главное сейчас всеми неправдами прогнать его с корабля. С последствиями они будут разбираться после. Два призрака в пропахшей хвоей сумрачной каюте мгновение выдерживают напряжённый взгляд, а затем синхронно сжимают холодные руки друг друга. По общему каналу пересекает струйка призрачной энергии, и Чэнчжу от лёгкой боли и презрения сжимает зубы когда на сжатой ладони выжигается связующий символ. А затем боль проходит и энергия возвращается в меридианы. Сделка заключена, но Безликий не отпускает. К нему склоняются ещё ближе и сухой ледяной голос шипит накопившейся злобой. — Во-вторых, если я узнаю, что лично ты или твоё гнилое корыто объявятся в южных водах… Убить, к сожалению не убью, зато запечатать в какой-нибудь волшебной бляшке и отправить вечно гнить на морское дно… Даже для бессмертного незавидная участь.

***

      Когда Безликий с его немногочисленной свитой собираются уходить, млосный серый день медленно клонится к закату. Се Лянь провожает их спины взглядом всё так же безмолвно и холодно, а в душе, скрытой поволоками чужой энергии, поднимается, стремясь высотой морских штормов куда-то под горло, золотой плеск светлой надежды. Неужели у Сань Лана получилось? Неужели все они навсегда перестанут бояться? Неужели всё это наконец закончилось?       Безликий охотник останавливается у самого спуска через борт, и даже не оборачиваясь, позволяет слышать свой ровный, почти торжествующий голос. — Прежде чем уйти, этот господин хотел бы дать маленький совет почтенному капитану. — Какой же совет? — Так непривычно, сквозь зубы переспрашивает Сань Лан. — Всего лишь незначительная мелочь. — Бай разворачивается через плечо, и как впервые окидывает собранных на палубе пустым взглядом, а после останавливает его на демоне. — Когда ты пытался спрятать от меня Сянь Лэ, стоило научить его не дышать.