Багровый парус

      Солнце было ярким и светлым, но удивительно мягким. Совсем не пекло голову, не било по глазам — танцевало по волосам и коже тёплыми дробными пятнышками. Лучи пробивались, чтобы скользить по телу, сквозь частые маленькие просветы в листве. Где-то в отдалении, перебивая шевеление ветра средь ветвей, гудел и бился о прибрежные скалы океан, а частое решето теней было густо окрашено багровым. Сань Лан показывал ему, как растут клёны. Высокие, величественные, поразительных красок под солнцем — они пахли осенью, горьковатой свежестью, совсем немного прелью и травяным соком. Совсем такие, как он запомнил на страницах книги о людских землях. Каменно твёрдые, укрытые шершавой корой стволы и ветви, яркие поздней осенью шумные листья, такие резные, полные, яркие, тонкие как лучшая бумага. К месту вспомнилось, как ещё на корабле, после его расспросов о растениях острова, Сань Лан кистью и чёрной тушью нарисовал для него удивительно живое дерево. Листья опадают наземь, как снежинки с недостижимых небес к поверхности моря, и по их алому покрывалу поразительно мягко, гладко и совсем не холодно ступать босыми человеческими ногами. Под сенью этих удивительных древ, в мареве окрашенного алым солнечного света и прелого запаха островной осени кажется, будто попал в замкнутую, отрезанную от прочего жестокого и опасного мира, уютную реальность, где нет ничего, кроме тёплых красок и знакомого бархатного смеха. Сань Лан перед ним будто и сам источает тепло: расслабленный, свободный, уютно растрёпанный и улыбчивый, почему-то очень лёгкий и безмятежный в своём самом первом юношеском облике. Сань Лан, с полными пучков собранных листьев руками, улыбается ему, а затем солнце из-за его головы бьёт прямо по глазам, и краски их уютной реальности смешиваются в чистоту яркого алого. А затем алый теряет свою яркость. Медленно меркнет под взглядом, холодеет оттенком, плавно перетекая через грязно-серый и сизый в бессветную синеющую даль глубоководья.       Се Лянь с трудом разлепляет веки, и тёмная синева перед глазами медленно расслаивается на дно и воду. Расслаивается и тупо отсутствующе молчит. Зачем он вообще проснулся? Ему же настолько спокойно... В тяжёлой голове ни одной мысли. Здесь безмятежно, беззвучно и бесчувственно, маленькие барханы чистого песка мягкие почти как людские шёлковые простыни на корабле... Корабль... Что за корабль? Откуда у него мысли о кораблях? В полусне Се Лянь слабо шевелится, подняв в мутной воде крошечные песчаные завихрения, и что-то от его движения щекотно скользит по обнажённой коже. А затем это что-то приглушённо блестит на песке упавшей в морские воды небесной искоркой. Непослушные пальцы заторможенно разгребают песок, и сонливость сметает в один замах взрыв где-то под рёбрами огненной паники. Сань Лан! Он вскакивает на песке, игнорируя лёгкое потемнение в глазах, лихорадочно озирается по сторонам в поисках чего-то. Ну хоть чего-то... Только вокруг одна лишь бесконечная синева, а там, за далёкой поверхностью — беспросветное марево пасмурного неба. До неба нельзя доплыть вовсе, а до поверхности — далеко, долго, почти тяжело, и темнота и глубина играют против него. Завихрения песка и ила тянутся за бесцветными плавниками когда их обладатель, отталкиваясь ото дна, рваными движениями взлетает к поверхности. А затем в лицо бьёт порывом морской ветер, едва не швыряя обратно под воду. Этот ветер ударяет в рот и нос скорым воздушным потоком, и когда от этого в груди раскрываются людские лёгкие, становится холоднее. Он откидывает от лица налипшие мокрые пряди да тревожно бросается из стороны в сторону, пока ветер сбивает с ресниц бусинки воды. Между пасмурным осенним небом и бесцветным металлическим океаном нет ничего. Один лишь влажный промозглый ветер с запахом йода и соли поднимает неприветливые маленькие волны с редкими ошмётками белёсой пены. Се Лянь долго метался в сумрачной морской толще, на многие ли вокруг обыскивал пустынное дно, но оно всё продолжало оставаться для него пустынным. Он так и не нашёл ни утонувшего оружия, ни обломков кораблей, погрузившихся в холодный песок или плавающих на поверхности, ни обрывков парусов, ни ошмётков поверженных тел. Он здесь один. Вокруг — пустое открытое море. Натруженные напряжённые руки устало трут опущенные веки, под которыми всё ещё гуляют дрожащими полосами приевшиеся зрению очертания угловатых танцующих волн. Где-то очень высоко над головой промозглый северной осенью океан глухо шептал безучастному небу свои несмолкаемые веками молитвы. Может он просто уснул от истощения прямо на этом пустынном глубоководье, а всё случившееся — демоны, корабль под багровыми парусами, сражение с охотниками, Сань Лан — пригрезилось в лихорадочном сне? Но нет, слабо сверкающий в сумраке хрустальный перстень, упрямо и бессмысленно тянущаяся за телом одежда, ниточка шёлковой ленты, что успела наглухо запутаться в волосах — вполне реальны и материальны, хоть и ощущаются под водой немного иначе. Нет, так не может быть. Не может быть, чтобы ничего не осталось Се Лянь пропускает по дыхательным путям студёную морскую воду, и ощущение того, как её слабый поток, едва ощутимо подогретый почти отсутствующим телесным теплом, трогает края раскрывшихся на шее жаберных щёлочек, вскоре успокаивает. По каналам вывереным током разливается духовная сила. Он наконец в своей стихии. Се Лянь сосредоточенно выдыхает в очередной раз, вгоняя ток жизненной маны в ритм дыхания моря. Он закрывает глаза, и дышит уже не водой — чистая природная энергия проникает, наполняя собою тело, и плоть перестаёт быть им двоим преградой. Энергия в теле перетекает из чувственного в зрительное — безмолвную полупрозрачную картинку под веками, что состоит из частых блеклых вспышек-искорок. Дитя океана замирает в водной толще да ясно на фоне тьмы видит-чувствует бьющиеся жизни бесчисленных сотен морских созданий. Те, что прячутся в песке, те, что неделимо вросли в подводные камни, те, что ленно переползают по дну и те, чьи спины гладит воздух с поверхности, те, что охотятся на мелкое и слабое, и те, что прячутся от хищников в морских зарослях — всех он видит и чует, словно цельную выверенную картину — живыми. В эфире ни следа чужой духовной силы, и Се Лянь думает уже сдаться, когда вспыхивает на самой кромке восприятия слабая и блеклая искорка цвета смерти. Глаза от неожиданности распахиваются, и чтобы не утратить связь с океаном направляется туда, где почуял не-живое, и когда видит вещь, его источающую, контроль сам собой незаметно и медленно тает. На дне под ним слабо темнеет в сумраке наполовину погружений в песок осколок сплавленного железа.

***

      Где-то далеко внизу отсутствующее в своей невидимости чёрное дно безымянного скалистого разлома. По краям и отвесным склонам — мелкое решето бесцветных полипов. Зависнув в толще воды над зияющим провалом, он даже почти не чувствует инстинктивного страха, от того, что в бездне может жить хищное и сильное что-то. Хотя это, наверное, было бы даже неплохо. Сумрачный золотой взгляд безразлично прикован к узору печати, выплавленной на куске старого железа. Се Лянь, лишь когда его нашёл, опасался даже касаться заклятого металла, но когда всё же решился… не почувствовал уже ничего. Железо не убило его, не высосало до капли духовную силу, не попыталось затянуть в свой плен его душу. Даже руки ему не обожгло. Держал он его, будто обычный камень, лишь идеально выплавленный символ, если долго в него всматриваться, переливался едва различимыми глазу алыми отблесками. Он не долго думал, лишь вспомнив, как слушая море, почуял этот разлом, только уже на месте всё не получалось взять в толк, почему он сейчас медлит. Должно быть, лишь потому, что помнит, что заключено в этом металле. Се Лянь сосредоточенно выглядывается в печать. Видит ли Безликий его в ответ? Также, как он сам, может ли беспомощно жизнечувствовать? Цзюнь У был поистине великим демоном. Нет, не был. Демон Цзюнь У всё ещё есть. Только не великий более, и совсем в иной форме. Не уничтожен, потому что неуничтожим, побеждён, потому что не существует непобедимых. А среди бессмертных не существует, наверное тех, кто не теряет разум от разостланной под ногами вечности. Говорил, что у него есть всё время в мире… Только ценно оно, когда с ним есть ещё и свобода. Его сёстры и братья, умершие от рук охотников, испытывали боль и ужас, какие не должен испытывать никто, но это…закономерно. Жестоко, несправедливо, незаслуженно, но всё же закономерно. Его самого, вроде как самую ценную свою добычу он даже именем не удостоил — просто прозвище из названия родного ему места, о котором Безликий явно знал, и которое сотни лет назад разорил ради собственной власти. Под солнцем всегда будет жертва и будет хищник. С запечатыванием Безликого просто стало на хищника меньше. Когда в Се Ляне сотни лет назад воспитывали воина, наравне с прочими качествами и умениями взращивали уважение к противнику. Тогда, в сияющей юности нелегко было усвоить такую науку, а теперь он понимает. Если бы не Безликий, он бы не встретил Сань Лана. Ему есть, за что благодарить Безликого. Есть, за что, но он не благодарит. Ничего не произносит и ничего не чувствует. А когда осознаёт бесцветную и давящую — всё же пустоту — без усилия разжимает руки. Осколок металла неспешно уменьшается и темнеет, ровно погружаясь в глубину расщелины. От мысли, что последним, что увидел Цзюнь У перед бесконечной бессветной чернотой было его лицо, Се Ляню почти смешно. Ленными движениями плавников удерживая тело над разломом, Его Королевское Высочество, Дянься Сянь Лэ мысленно желает осколкам сознания демона беспробудного сна на остаток вечности. Когда кусок металла исчезает, окончательно потерявшись в черноте разлома, русал Се Лянь молча разворачивается к его ломаной кромке, потерянно уплывая прочь. Возможно он будет чувствовать призрачную вину за навечно потерянную неживую душу, пусть даже такого как Цзюнь У. Возможно, Безликий ещё помучает в кошмарах его беспокойное унынием и бессильным одиночеством сознание пару сотен лет. Он даже готов потерпеть, раз такова уж закономерность. Если так уж случится, что он… будет не один… Возможно, поделится с кем-то своими страхами, и тогда кошмары закончатся куда раньше. Однако, сны — всё же бессознательное. А в противовес снам и видениям, в осознанном «здесь и сейчас», он усилием воли хочет вытеснить из головы страхи, сбросить на дно бессветного ущелья, чтобы за долгие годы его затянуло каменным решетом кораллов, занесло морскими песками и временем, да похоронило в беспробудном бессознательном млосном сумраком сне — подо дном и бесконечной толщей океана — до конца солнца, неба, моря и суши, пока не испарится с земной тверди последняя капля воды — до конца непостижимой сумрачной вечности.

***

      Хотя его дом — бездонное море, надежду в этот бессветный холодный полдень дарит воздух. О таком, в своём угрюмом беспамятстве и тревоге Се Лянь забыл уже и мечтать, но стоило подняться над водой, к безучастному сырому свету, как ауры коснулся в порыве просоленного ветра прозрачный отголосок настоящей, совсем не должной для обычного живого духовной силы. В полузабытье, так и не отойдя от тяжких раздумий и слияния с сущностью океана, русал, не противясь и ничего нестрашась, легко её выдыхает. Выдыхает, а после бросается под воду, чтобы пуститься вразрез потоку ветра, по направлению к источнику этой силы. Там что-то, кто-то — разделяет их бремя, таит в себе силу, готовый, возможно, ему помочь. Пожалуйста, пусть будет именно так… Ну пожалуйста… Бесцветное осенним сумраком небо стремительно, но почти незаметно для него клонилось к вечерней темноте. Остывший к концу серого дня путеводный ветер колючими порывами хлестал по лицу, когда он изредка выныривал, чтобы в который раз бессмысленно оглядеть поверхность моря, что всё оставалась безжизненной. Лишь спустя долгие часы пути, в очередной раз поднявшись над водой, Се Лянь видит у горизонта темнеющий абрис архипелага горных осколков, растущих над морем к безучастным небесам. Он слушает ветер и чует в эфире столько духовной силы, что впору подумать, будто ею пропитан весь воздух. Там вполне может кто-то жить. Се Лянь приближается к камням осторожно, на всякий случай скрываясь под водой. Энергия чьей-то души концентрировалась здесь, закручивалась невидимым завихрением, узлом опоясывая скалы и растекаясь по ветру над водой сияющими нитями. Первым делом он обыскал каменистое дно, и оно оказалось пустым. Здесь было мельче чем в окрестных водах, а песка совсем немного, зато коралловые веточки, поразительно, пёстрым и полным жизни высоким решетом укрывали зелёные мягкими водорослями скалы. Были среди них даже такие виды, что растут исключительно в обласканных солнцем южных водах — странно, ведь со дня его встречи с демонами, они довольно далеко отошли к северу. Чувство такое, будто изобилие морской жизни поддерживает здесь не тепло, а это самое сосредоточение благотворной жизненной маны. Чувствуя её тёплое защищающее присутствие, наконец ощутивший здоровый и живой голод Се Лянь, видя разнообразие моллюсков, играющих яркими красками морских звёзд, налипших на подводные камни, стайки простых, но выглядящих крепкими и здоровыми рыбок, что даже при виде незванного гостя не спешили в страхе рассыпаться во все стороны, не рискнул здесь охотиться. Со всем вниманием и скурпулёзностью до самой границы мёртвого песка обшарив каменистое дно, он уже привычно не нашёл ничего. А когда с опаской поднялся над водой,чтобы лучше разглядеть вершины скал, так и замер в мгновение, с кромкой воды, обнимающей подбородок. На широкой разлогой глыбе, напоминающей крошечный остров, высился посеревший, затянутый сетью трешин и провалов в некогда белых стенах человеческий дом.

***

      Изменяя своё тело до людского, он попросту забывает чувствовать страх. А ещё забывает опасаться запнуться и упасть, когда на твёрдых, но всё же с непривычки покалывающих судорогой ногах спешно взбирается по колючим ледяным камням. Добравшись до вершины, Се Лянь, как есть, босый и промокший до нитки, не глядя перескакивает порог и... замирает у входа, оставив позади цепочку мокрых следов и спадающих капель. В конце небольшой продолговатой вглубь комнаты прямо на него глядит изящными щёлочками глаз укрытая трещинами и лишайником статуя человеческой девы. Здесь холодно вне воды, мрачно и тихо, лишь едва слышным свистом задувают сквозь трещины сквозняки, мерно покачивая жидкие копны какой-то сухой и тёмной травы на каменной фигуре, что свисает грязного цвета нитями с её тонких каменных локтей и выступов волнистых волос. Вокруг статуи на полу — обломки отсыревшей и давно замшелой деревянной утвари да опираются о стены упавшие балки. Се Лянь напряжённо делает шаг, ощущая, как промокшая одежда тяжело тянется за движениями, прилипая к телу. Белую льняную рубашку, что дали ему на "Призрачном доме" он так и не решился снять и выбросить. Он ещё раз шагает вперёд, оставляя на каменном полу мокрый отпечаток ступни, и о него звонко разбиваются солёные капельки с одежды и волос. Больше в строении нет ничего. Никакого источника духовной силы, никаких признаков присутствия её обладателя. Се Лянь тяжело и долго утирает оставшуюся воду с ресниц и бровей, с усталой обречённостью привалившись спиной на откос зияющего входа-провала в морскую даль и сумрачное небо. Он снова ничего не нашёл. Как будто всего случившегося было для него мало... Спуститься, чтобы прослушать море ещё раз? Бесполезно. Здесь явно нет никого живого. Источник духовной силы — почти наверняка какая-то древняя, холодная, неживая вещь, потерянная либо спрятанная где-то в этих камнях. Он просто её не нашёл. А даже если найдёт, она ему не поможет. Может просто опустить на пол тяжёлое тело, лечь в грусти и отчаянии на эти камни, чтобы позволить воде стекать холодной лужицей с волос и одежды? Дать ногам подкоситься и в усталости согнуться, чтобы каждая мышца размякла и ослабла? Или попросту полететь прямо с этой маленькой скалы обратно в ласковое студёное море, чтобы прямо на каменистом дне уснуть так надолго, как этого захочется... Над ухом что-то глухо вздыхает, и порыв звучного, странно живого ветра неуютно холодит мокрую голову, будто намеренно гладит по виску. Наработанные годами рефлексы срабатывают моментально: даже в людском теле русал в мгновение вскидывается, уже привычно готовый драться за свою жизнь или бежать... Небо и море за спиной пусты и безопасны. А вернув взгляд темноте дома, Се Лянь от чистой неожиданности бьётся затылком о стену. Совсем недалеко от собственного лица он внезапно видит чужое: изящное и мягкое, с ясными глазами цвета весеннего неба в обрамлении пышных волнистых локонов, в которых непрестанно гуляет ветер. Сложно различить, юноша перед ним, или молодая дева, но об этом русал и не думает. Не до того ему. — Кто ты?! — Вырывается почти агрессивно само собой. На лице представшего перед ним, сияющего духовной силой существа в миг расцветает чистое изумление. Его звонкий голос подходит облику. — Кто ты, если можешь меня видеть?! Се Лянь делает шаг навстречу, и существо, всё ещё будучи поражённым, отшатывается когда мокрая рука мажет воздух, пытаясь схватить бесплотный образ. Кем бы он там ни был, Се Ляню всё ещё плевать. Заботит сейчас только одно. — Корабль... Корабль с красными парусами. Ты его видел? Ответь, ты видел? Существо перед ним хмурит тонкие брови. — Здесь многие годы не было кораблей. Почти ощущая, как рвётся последняя ниточка надежды, Се Лянь всё же медленно съезжает на пол, обречённо пряча лицо в руках, сложенных поверх человеческих коленей.