Багровый парус

      Холодеющие дни в Ветренном храме тянулись размерено и неспешно в такт движения солнца меж двумя горизонтами. Се Лянь иногда охотился, упорно, хоть и бесплодно старался приготовить из добычи хоть что-то съедобное, понемногу прибирался в святилище и с тёплой печалью поглаживая пальцами кольцо на груди, ночевал в ауре магического тепла у подножия статуи. Цинсюань по нескольку раз в день менял облик от скуки и заверял своего гостя, что делает это не так уж и часто, в сравнении с долгими годами одиночества. Море ранней зимой посерело, будто покрывшееся зеркальным серебром, волны словно утратили толику звонкости, плескались теперь ниже и глуше, словно сам океан злился холодным рокотом, что не в силах затопить своим зеркальным блеском безразличные бархатные небеса. Небеса же своими грузными хлопьями сероватых снеговых облаков, тяжёлых, исполненных под завязку осколками мёрзлой воды, давили на него в ответ. При особо сильных снегопадах островок храма и скалистые камни неподалёку успевали даже укрыться толстыми белоснежными коврами и Цинсюань, замечая порой, как тяжело и неудобно его гостю пробираться по ним в человеческой форме, сгонял ветром снежные покрывала и тонкие напыления белого, что замело внутрь через порог. Снег оставался тогда округлыми бесформенными обрывками в трещинках и стыках холодных булыжников, куда не затекали извне морские воды. Стихли шумные птичьи голоса: какие-то чайки и крачки должно быть, улетели на юг, а те, что остались здесь, под притягательной силой божественной ауры, сбивались белыми пернатыми комками, да так и грелись друг о друга, нахохлившись и спрятав в пуху озябшие лапки.       Им полюбилось сидеть бок о бок у входа в храм, любуясь, как участившиеся снегопады обрываются у гемматитовой поверхности моря. Се Лянь кое-как сбил в худую заслонку доски, чтобы закрывать вход от стылого ветра и стал рисовать на камнях внутри огненные печати*, экономя собственные силы на поддержании ауры тепла. В один из освещённых талисманами вечеров он, согревшись и расслабившись, рассказал Цинсюаню всё от самого начала. То было ещё осенью, в первые снежные дни, но лишь по пришествии зимы он понял, что обращение по титулу приклеилось к нему намертво. Се Лянь искренне не понимал, как можно быть принцем без королевства, однако божеству достаточно было уже того, что перед ним не простой совершенствующийся. Цинсюань слушал внимательно, любопытно, изголодавшийся по живому собеседнику, и Се Лянь тогда позволил себе спросить, почему его храм стал забыт. — У этого бога тоже есть история… — Печально усмехнулся хозяин святилища.       Когда-то давно северными морями правил могущественный водный демон. Говорили, будто был он то ли падшим небожителем, то ли безвинно загубленной душой, что так и не достигла небесного совершенства. За своё низвержение либо смерть он мстил оставшимся в живых, оставляя без добычи от моря и нагоняя зимние бури. Тогда люди взмолились небесам о защите от демонического гнева, и их молитвами родились на свет два божества: ветренное — с первым весенним бризом — чтобы гасить шторма и успокаивать волны, и водное — с раскатом грома над бушующим штормом — чтобы очистить и защитить от скверны северное море… — Так ты был не один? — Се Лянь слушал, округлив глаза, и история Цинсюаня была не менее захватывающей, чем придание о падении королевства детей океана. — У меня был брат. — Печально улыбается тот. — Точнее сказать, стал им, когда люди придумали для него облик, имя и форму. — Цинсюань будто бы теплеет взглядом, с улыбкой вспоминая далёкое прошлое. — Верующие назвали Ши Уду. У него тоже был храм, — Божество смотрит на глухую стену, будто бы за горизонт сквозь неё, — Стоял на соседней скале, неподалёку. Русал думает и вспоминает: все окрестные камни давно пустынны и ошлифованы волнами. Единственные их обитатели — шумные морские птицы. — Но там ведь… Ничего нет? — Несмело произносит он, и Цинсюань ровно продолжает свою историю. — Было, пока демон Чёрных вод не возжелал мести для божества, которое его изгнало. Вместе со смертоносными волнами демон наслал гулей и костяных драконов, чтобы разорить храм. Ши Уду был водным богом, что силён лишь против шторма, но не созданий, что живы силой иной сущности. Когда буря улеглась, и люди узрели, что храм их божества разрушен, поняли, что от него больше не стоит ждать защиты. — Он рассеялся вскоре, лишь перестали ему преклоняться. — С ровной печалью произносит Цинсюань. — Мой брат защищал обе наши обители, а я лишь пытался помочь, чем возможно. Мой храм уцелел лишь потому что не был целью демона. — Мне жаль... — Тихо произнёс Се Лянь. В таком случае… что ещё он мог сказать? — Его Высочеству не о чем сожалеть! — Цинсюаню вмиг возвращаются привычный задор и улыбка, а голосу — весёлая уверенность. — Этот бог всё ещё здесь, имеет силы и исчезать пока не намерен! И Се Ляню его слова будто глаза распахивают. — А что будет дальше? Если тебе совсем не будут поклоняться? Пожалуйста, пусть его догадка не подтвердится. Пусть только Цинсюань существует. Ну пожалуйста… Но тот усмехается так вынужденно и печально, что сердце, кажется, на миг холодеет. — Сила божества в его молитвах, потому… боюсь, я слабею с каждым днём. Они встречаются взглядами: спокойным и встревоженным, а потом это невообразимое создание звонко хихикает. — Пока мы верим любые пути открыты! — Гордо заявляет Цинсюань, непроизвольно раздув язычки огня на печатях. Се Лянь слушает его, и позволяет себе добрую прозрачную улыбку.

***

      С тех пор Се Лянь, преклонив колени перед алтарём, накануне каждого выхода в море, искренне и долго молится ветренному божеству об удачной охоте. Цинсюань уверял сначала, что оно того не стоит, но гость его оставался непреклонен и упрям. Проведя утреннюю зорю в молитве, Его Высочество пропадал в море до самого заката, приносил рыбу и мелких моллюсков, которые смог поймать, а иной раз, незнамо каким небесным чудом, пополнял алтарь парой мелких как зерно кривых жемчужинок, а то и маленькой, шершавой как плавучая пемза, коралловой веточкой. За помощь Цинсюаня он клятвенно обещал сделать всё для его существования. И делать это «всё» кажется, получалось. Призрачный образ божества стал будто бы яснее и чётче, голос стал походить больше на человеческий, чем на природный морской шум. Его ветер стал достаточно сильным, чтобы разгонять волны от острова, выводя с поверхности камня скользкую ледяную корку, что позволило Се Ляню без опаски ходить по ним ногами. Снег на окрестных камнях лежал толстыми шапками, пока вокруг храма его слой истончался да медленно осыпался в морские воды. Будь Цинсюань живым — чувствовал, что мог бы лишь заплакать от безграничной благодарности. Оба они на самом деле не были окончательно уверены, что именно придаёт силы божеству. Вера живых существ — понятие эфемерное и расплывчатое. Се Лянь вот ежедневно его видит, они могут говорить — естественно он верит, что ветренный бог Цинсюань действительно существует. Если силу дают искренние молитвы, разве же его одного достаточно? Справедливо было бы помыслить, что силу дают подношения. Но снова: редкая сырая рыба и несколько крохотных жемчужин? Даже сам Цинсюань не смог бы точно ответить, чем подпитываются боги. С первого дня своего появления он просто существовал, выполняя на благо своих верующих то, для чего был призван. А верующие давали ему взамен всё в одночасье: веру, дары, молитвы… И пропадало со временем всё это постепенно. Людей попросту становилось всё меньше, когда стали уплывать безвозвратно моряки и пустеть ближайшие берега. А после и само море разлилось за столетия шире и глубже, почти до самого горизонта сдвинув от островка кромку песчаной суши…

***

      Всё постепенно становилось странным ближе к концу зимы. Цинсюань не говорил, что чувствует себя хуже или слабее, насколько бестелесное существо вообще на такое способно, но вести себя он стал будто бы иначе. Подолгу мог просто смотреть в морскую даль, не говоря ни слова, с промедлением отзывался на обращения к себе, в поведении своём стал беспокойнее и тревожнее. Се Лянь участливо спрашивал не один раз, что его гложет, но хозяин храма кажется, и себе не мог на это ответить. Лишь доверил ему однажды, что без причины терзается неясным тёмным предчувствием. Се Лянь слушал, и, хоть не понимая, старался найти нужные слова чтобы успокоить, либо отвлечь его: то молитвами, то разговорами за работой, то наблюдением за пугливыми чайками. Старался, но понимал: сам становится беспокойнее, когда ближе к концу зимы с нарастанием душевной тревоги Цинсюаня совпало слишком уж странное разбалтывание моря. Небеса заметно темнели не с каждым днём, а скорее, часом, последние снежные тучи неспешно но угрожающе закручивались в вышине опасным подобием смерча. Божество с волнением отговаривало Се Ляня отправляться в море, но тот заверял, что всё хорошо, он как обычно поймает для них рыбу и успеет до темноты взойти на остров. Заверял, пока однажды усилившиеся волны едва не швырнули его на колючие камни. Се Лянь только и успел, что нырнуть на самое мутное дно, коротко оцарапав плечо о крошево песка и каменных осколков. Царапинки неприятно запекло, и он тогда, разглядев сквозь мутную воду светлый абрис разбившейся о камни волны, уже в человечьем облике порывисто выскочил из пены, пока не настиг его следующий вал. Свёрток с пойманной рыбой удалось удержать в руках, а вот клинок, такой полезный и облегчающий жизнь, он выронил где-то среди волн, чтобы свободной рукой удержать кольцо у груди. Он только и успел в пустом храме наскоро набросить на мокрое тело сухую одежду, как ветер рванул в лицо с такой силой, что тяжело стало сделать шаг ему наперекор. — Цинсюань! Се Лянь зовёт громко, но крик всё равно тонет в гуле и свисте промозглой бури. С тех пор, как он выбрался на сушу, волны, казалось, стали ещё выше. Светлый на фоне темнеющих туч девичий облик божества почти до бесформенных росчерков смазан сумраком бури. Она выглядит зыбкой догорающей свечой, чей трепетный огонёк вот-вот погаснет под шквалом беспощадного шторма. — Цинсюань, что происходит?! — Не знаю! — Её встревоженный голос глух и почти не слышен, как и у самого Се Ляня, хотя божество явно кричит, так же как он срывая голос. — Это сделала не я! Последний крик Цинсюань тонет во внезапном раскате грома, и Се Лянь рефлекторно закрывает от ледяных ошмётков разбившейся волны нечёткий девичий силуэт, как будто может штормовая вода навредить бесплотному духу. В промокшей одежде куда острее стал ощущаться промозглый ветер, и когда Цинсюань беглым касанием тёплого воздуха до него дотронулась, высоко над головой загрохотало, и оба они замерли, глядя, как ускорилось и потемнело завихрение туч, обратившись грозовым зарождением будущего смерча. — Это небесная кара... — С придыханием прошелестел голос божества. — Уплывай скорее, здесь всё будет разрушено! Се Лянь же, глядя вглубь штормового марева, был почему-то спокоен. — Не будет. — Уплывай!!! — Почти кричит на него хозяйка храма. Русал тогда к ней оборачивается, чувствуя, как хлещут в спину ледяные брызги. — Ты — божество ветров! — Се Ляню застилает глаза мокрыми волосами и ветер сбивает капли воды со всего тела, но размытую бестелесную Цинсюань он всё же видит как живую. — Останови это! Дева оборачивается с искренним изумлением, хочет закричать в ответ, что-то о том, что давно не имеет сил, что бури и шторма ей неподвластны, что не может, не знает, не помнит… Только белая человечья фигура уже исчезает в проёме храма, лишь оборачивается напоследок, чтобы бросить, перекрикивая бурю: «Ты сможешь!» Оборачивается, и едва успевает уклонится от сорваного с выцветшей крыши колючего обломка черепицы. Се Лянь переступает порог, и будто бы не голос — мысль его слышна божеству в голове: Я при любом исходе тебя не оставлю! Она в непонимании вытягивает руку, но человеческой формы её друга снаружи уже не видно. Обломки кровли опасно слетают с крыши, с грохотом разбиваются о булыжники, и когда в небесном водовороте вспыхивают колючие зарницы, кажется, будто храм от основания кренится под сетью трещин. Дянься, что же ты творишь… Новая и разрушительная, выше прежних, волна с грохотом обрушилась на камни, окатив водной пылью и ошмётками пены одну из стен святилища, и Цинсюань тогда без уверенности, но в страхе сияющей искрой вспорхнула к небесам. Это нужно остановить сейчас же. Бесплотная сущность в эпицентре бури замерла и усилием воли направила истончившуюся веками энергию на слияние с вражескими небесами.       Се Лянь наскоро задвинул вход на худую заслонку, подвалил изнутри парой камней, хотя и знал, что против бури они плохие союзники. Где-то в море остался нож, но он справлялся без оружия столетиями, потому насколько мог аккуратно и быстро, добил и распотрошил трепыхающегося серого карпа, начисто выскреб ногтями внутренности, вытер полой одежды добычу, и, избегая непочтительной резкости в движениях, осторожно положил подношение на алтарь у подножия статуи. Он в почтительном жесте сложил грязные рыбьими потрохами руки и глубоко поклонился алтарю.       Цинсюань у границы облаков будто бы наполнялась энергией бури. Природная необузданная сила вливалась в глубины существа, смешиваясь с её собственной, и они сплетались в сознании сияющими нитями, развивались от внутреннего истока, пронизывая искрящееся пространство, и от силы этой бесплотной сущности больно, когда закручивается исполненная неестественной волшебной энергией небесная воронка, быстрее, порывистее прежнего, кажется, её суть, напряжённую до предела, эта небесная сила сейчас разорвёт… Возношу молитву божеству морских ветров… Цинсюань в неверии распахивает глаза, силясь понять, не почудилось ли, но голос всё ещё ровно звучит в эфире. ...Этот скромный просящий лелеет мечту дождаться здесь существо, что любит его больше самой жизни. Чтобы остаться в целости, этот просящий должен пережить бурю… Сама суть божества, что не может оставить без ответа молитвы, поднимается сейчас из истока существа необузданной искрой стихии, Цинсюань сама чувствует, как вспыхивает волшебным обесцвеченным пламенем, и медленно, тяжко, но уже коснувшийся моря смерч под давлением её силы начинает замедляться. …Чтобы пережить бурю просящий смиренно молит участия могучего божества… С каждым мгновением, что Цинсюань сдерживает смерч, сила ветра, кажется удваивает своё давление. Это почти невыносимо, пока в вышине над самой макушкой не пробивается вдруг тонкий как шёлковая ниточка лучик цвета весеннего неба. …Госпожа, возношу молитву тебе за тебя. Ты сильна и властна над всеми ветрами, так позволь своим силам остановить шторм! Когда сила непокоримой стихии давит невыносимо, она с последним почти жестоким порывом выплёскивает духовную силу взорвавшимся неудержимым выбросом, сильным настолько, насколько её божеству это подвластно. Цинсюань сама в этом взрыве себя забывает, и тогда вспышка света, что невидим людскому глазу, разрывает изнутри гудящую воронку.       Она смотрит, но видит с трудом, как сизые волны выбросом чистой силы разлетаются от камней с оглушительным рокотом, а затем тяжело и гневно рушатся обратно, едва ли не до черты небес подняв плеск водной пыли. Клубни чернеющих туч разорваны кое-где тонкими лучами холодного солнца. Там не водоворот больше — развёрнутые обрывки по краям зияющей дыры к чистым небесам. Силы нет уже совершенно, но эта пустота в сознании до того приятна и благостна, что шевелиться сейчас смерти подобно, но и оставаться под небом хочется куда меньше, чем просто вернуться домой.       Се Лянь так и сидел на промозглых булыжниках, опираясь оцарапаным плечом на впадинку меж складок каменного платья. Бледный и явно не менее самого божества измотанный (наверняка и ему досталось от такого удара), встречал Цинсюань вожделеющей искренней улыбкой. Божество перед ним стоит как человек: тело её уже не прозрачно, кожа налилась цветом кожи, волны волос — свежей тёплой древесины кораблей, глаза — цветом зенита неба весенним рассветом. Всё материально, слышно и красочно, даже платье, кажется, шелестит, и впору бы её спутать с человеком, да только всё тело изнутри ясно светится новой, искрящейся, ещё самой хозяйкой не осознанной силой, что поселилась в ней в эпицентре бури. Она подходит совсем молча, чтобы устало и вымученно упасть рядом с Се Лянем. — Я же говорил, что ты сможешь. Божество смеётся едва слышно, и, кажется из последних сил протягивает руку, чтобы его обнять. — Спасибо за твою молитву.       Так и сидят у подножия божественной статуи два победителя стихии: Се Лянь запрокинул голову, опираясь на изгиб каменной ткани, а Цинсюань, имеющая теперь достаточно сил для настоящего тела, уставшая и расслабленная, лежала у него на плече. Позже она сможет сполна это распробовать, пока вновь не пожелает сбросить телесный оков, но не сейчас. Сейчас они затаив дыхание смотрели, как сквозь дыры в сорванной кровле и хлипкое решето балок разбиваются о каменный пол наполненные драгоценным солнечным золотом капли первого весеннего дождя.