щебет птиц

тишину утра разрывает щебет птиц на соседнем дереве. тишину в ее голове и незапятнанных мыслей. неприятно и щемяще проезжает мимо машина, оставляя отголоски в голове Вик. она молилась, чтобы утро не наступило сегодня. но оно пришло вместе с рассветом в четыре двадцать восемь утра по берлинскому времени. Дамиано, обнимающий ее, дышит все так же размеренно и так же спит, оставаясь во вчерашней ночи, которая могла бы длиться и вечность. правда могла бы длиться вечность, если бы утро не наступило. и вот, Вик, с некоторыми тревожными замашками, которые не позволяют ей лежать в спокойствии, встаёт с постели. она натягивает огромную футболку, даже не бросая взглядов в зеркало и залезает на подоконник. задёргивает жалюзи от нежеланного внимания и поджигает сигарету. проезжает ещё одна машина с громко-орущим немецким роком из нее. и она, к сожалению, полностью вытаскивает Вик из вчерашнего. остаются только следы пальцев на ее бёдрах, остаётся синяк на запястье и перемешанные, недостоверные воспоминания о ее сбитом дыхании и его словах перед сном: «если бы все было иначе, если бы я не был собой и ты не была бы тобой, я думаю, у нас бы что-то вышло» определённо. у него остались всего-то небольшие царапины на руках и спине, укус на правом плече и ее слова: «но все так как есть, Дам» спустя минут сорок парень просыпается. он тревожный. почти сразу он приобретает серьезное лицо с долей какого-то внутреннего разочарования и глупых попыток его скрыть. возможно, он также недоумевает как же наступило утро? а может испытывает отвращение к себе за вчерашнюю ночь. — сколько сейчас, Вик? — около шести, — девушка пожимает плечами, нервно теребя в руках браслет из зелёных камешков. Дамиано не выглядит растерянным. он собран, слишком собран для себя. «мы разрушим друг друга, это надо осознавать, Вик, изначально.» — сказал он ночью, перебирая не волосы руке, гладя ее по щеке и заставляя закрыть глаза. — «у нас обоих не все в порядке, ты знаешь. некогда друг друга спасать, нужно самих себя вытаскивать прежде всего. это история про утопающих, двое утопающих сделать ничего не смогут» проходит неделя, они больше ничего не говорят об этом, но все также спасают друг друга. Виктория обещала ему почти три месяца назад, что наберёт хотя бы 7 килограмм до конца сентября. сегодня все еще жарко-душное лето и тридцать три градуса за окном, но календарь показывает уже двадцать шестое августа. вес Вик уменьшился ещё на полтора килограмма с середины июня. а Дамиано за последнюю неделю два раза оказывался рядом, когда она снова блевала в туалете в аэропорту и за двенадцать минут до начала предпоследнего концерта в туре. отчитывал ее — строго и собранно (он всегда становился таким, когда дело касалось ее), потом обнимал, держал рядом крепко, пока она не начинала хоть немного чувствовать землю под ногами и дышать более менее после удушающих слез. и не давал ей провалиться, не давал ей дойти до самого дна и не выдержать, когда дороги назад уже нет. держал крепко и все. и сам незаметно плакал ей в шею, будто она не заметила. а она все замечала и чувствовала нещадную вину на плечах, ответственность за его чувства, которую не тянет. и щебет птиц в голове становится все громче, все больше сбивая ее мысли, заполняя все пространство в голове одной четкой мыслью — они не вытянут ещё и любовь. третьего сентября, опять ночью и опять резким шумом вытягивая из сна, звонок от Дамиано будит ее со второго раза. она не успевает ответить, но сразу же видит три сообщения от контакта с глупым сердечком, которое поставила когда-то, чтобы быстрее находить его в списке.

можешь сейчас приехать 01.48 мне хуево 01.48 до утра не доживу 01.52

больше он не отвечает. Вик плачет все двадцать три минуты в такси, иногда стараясь сдерживаться, а иногда начиная серьезно задыхаться — никто ведь ее не держит. когда она открывает квартиру Дамиано, находит на стеклянном журнальном столике остатки белого (самого омерзительного для Вик) порошка, а его полуживого в ванной. опять. он дышит и вроде, его даже стошнило в раковину, и девушка молится чтобы это был хороший знак. он еле может говорить, но его сил все-таки хватает чтобы умолять ее не вызывать скорую. — если кто узнает, я умру. она не хочет его слушать, мотает головой, захлебывается в слезах и говорит о том, как же все это не важно. — Дам, пожалуйста, позволь мне это сделать.... Дам.... — она выдыхает слишком громко и слишком часто. — тебя никто не осудит. — Вик, пожалуйста... она слушает. слушает его, когда он запрещает себя спасать. почти всю ночь парень проводит у неё на коленках, иногда что-то невнятно бормоча — о туре, о цветных и черно-белых телевизорах и об их сравнении с человеческими чувствами, пару раз упоминает, что не сможет. не сможет, точно не сможет жить без Вик и не может он смотреть, как она себя убивает. она отвечает тем же и не перестаёт плакать несколько часов. к утру, она укладывает его спать. после обходит всю его небольшую квартиру, найдя пару заначек убирает их в свою сумку. не сдерживается: скидывает все вещи с проклятого журнального столика на пол и разбивает одну вазу с букетом от фанатки. потом вдруг ложится рядом и боится уходить. Вик молится, чтобы они проснулись от сигнализации за окном или слишком громкой музыки, слишком яркого солнца за жалюзями. Она молится чтобы настало следующее утро и в нем они просто проснулись.