to love is (not) to leave

– Ты помнишь, - протянул Таббо, - тот день, когда мы впервые встретились? Ранбу взглянул на него через стол, чашка чая медленно остывала в его руках. – Как будто я могу забыть, - ответил он, слишком измученный, чтобы улыбнуться. Он хотел быть в состоянии дать Таббо это небольшое утешение, эту уверенность, даже если вещи были… Такими, какие они есть. – Конечно, - Таббо беспокойно забарабанил пальцами по столу. – Жаль, что мы собираемся убить друг друга на рассвете, да? Ранбу отвернулся, во рту у него появился горький привкус. – Не надо… Не говори так. – Не говори так, как будто что? Он не видел выражения лица Таббо, но слышал раздражение в его голосе. В обычных условиях потребовались бы ад и небеса, чтобы заставить Таббо разозлиться на него. Обычно вражда не гноилась между ними, как темная тайна или незаживающая рана, скрытая под их туниками с золотой подкладкой. Обычно все, что требовалось – это общий взгляд и тихий, раздраженный вздох, чтобы все было прощено. Обычно они были добрее друг к другу. Это были необычные обстоятельства. Потому что обычно у них не было бы кинжалов, заткнутых в сапоги, или мечей, пристегнутых к поясу, или недоверия в каждом жесте. Обычно им не приходилось встречаться тайно в этом заброшенном, лишенном света доме, видя друг друга только сквозь густую завесу теней. Обычно две армии не собирались бы в долине за ее пределами, обе родом из королевств, которым нужно что-то доказать, и готовые убивать за это. Ранбу даже не знал, как это вышло из-под контроля. Когда-то он сидел за круглым столом рядом с родителями и смеялся над тем, что сказали родители Таббо. Два короля, две королевы и два принца в комнате, наполненной солнечным светом и надеждой. Они часто говорили о мире, общих торговых путях и планах на будущее, в то время как их сыновья ухмылялись друг другу и молча приказывали другому спросить первым, можно ли их отпустить поиграть. Иногда Таббо сдавался, но в большинстве случаев это был Ранбу, дергающий свою мать за платье, спрашивающий: «Могу я, пожалуйста...», и он даже не успевал закончить вопрос, как его мать понимающе улыбалась и говорила ему идти. И они с Таббо бежали, быстрее, чем могли дышать, в сады, где они провели свое детство, изучая и переучивая друг друга, и где они будут продолжать учиться. Ранбу понял, что дружба – это просто постоянное обучение и изучение кого-то другого, и он вспомнил, как сидел в тени вяза, наблюдая, как Таббо пытается поймать пчелу руками, и думал: «Я хочу узнать о тебе все». А на следующий день он все потерял. Было ли это недоразумением, с которого все началось? Кто это начал? Кто произнес первое слово, которое невозможно простить? Кто перешел черту? Имело ли это значение сейчас, когда ничто другое не имело? Как это бы ни началось, вот как все закончилось: две армии точат клинки для кровавой бойни на рассвете, и два принца тайно встретились, чтобы узнать друг друга в последний раз. С дрожащим вздохом Ранбу сказал: – Не говори так, как будто это конец. Как будто нет другого выхода. – Не хотелось бы тебя расстраивать, - сказал Таббо, – но я почти уверен, что сейчас у нас нет выхода. – Должно быть что-то- – Мы уже все испробовали! Сдавленные слова Таббо заставили Ранбу снова поднять на него взгляд. Он видел, как другой мальчик тяжело дышит в темноте, его плечи дрожали при каждом вдохе. Инстинкт заставил Ранбу почти дотянуться до него. Здравый смысл решил этого не делать. Какой смысл пытаться быть добрым сейчас, когда они оба знали, чем это закончится? Пусть лучше Таббо думает, что ему все равно. Пусть лучше Таббо думает, что он его ненавидит. Тогда было бы легче поднять на него меч. – Мы умоляли, - продолжал Таббо, его слова спотыкались друг о друга в своем поспешном отчаянии, – мы предлагали им решения для любой горькой обиды, которую они все еще держат. Они ничего не сделали. Они никогда ничего не сделают. Это… - он тяжело вздохнул. – Это конец, Ранбу. Ранбу смотрел на него несколько тревожных ударов сердца. – Ты спросил, помню ли я день, когда мы впервые встретились. Таббо медленно моргнул, но ничего не ответил, просто ждал. Внезапный приступ слез заставил Ранбу взглянуть на свою чашку чая, найденную в кладовке той семьи, которая сбежала из этого дома, подальше от сражений. Находиться здесь, даже зная, что больше некого беспокоить, все равно было странно: в этом доме было детство, и взрослая жизнь, и жизнь, в которую ни Ранбу, ни Таббо не были посвящены — мягкая, тихая, добрая жизнь. – Мне кажется, нам было... шесть, - начал Ранбу, стараясь, чтобы его голос звучал ровно. – Мои родители взяли меня с собой в мой первый дипломатический визит. «Практика» - сказали они. Когда-нибудь их трон станет моим, и я должен был знать, что это значит. Я все еще не уверен, знаю ли я. Раздался тихий смешок, который мог быть дружелюбной издевкой. Это было достаточным ободрением. – Ты стоял между родителями, когда мы приехали. Я помню, что твоя корона была слишком велика для тебя, и она все время сползала на твои глаза, и тебе приходилось удерживать ее на месте одной рукой. Ты увидел меня первым и сказал... - Ранбу усмехнулся при воспоминании, каким бы горько-сладким оно ни было. – Ты сказал: «О, замечательно, мне нужен кто-то точно такой же, как ты». – И я привел тебя в сад, - продолжил Таббо, на мгновение любовь к ушедшим временам затмила его гнев на весь мир. – И я указал на воздушного змея, застрявшего на дереве. «Достань это для меня, пожалуйста», - он повысил голос, чтобы имитировать смелую, незаслуженную власть, которой обладают только шестилетние дети, выросшие, чтобы быть королями. – Твой отец был так смущен, - поддразнил Ранбу, благодарный даже за этот мимолетный момент беззаботности. – Он уверял меня, что ты обычно не такой. Думаю, он соврал. – Эй, - запротестовал Таббо, - по крайней мере, я сказал «пожалуйста». – Мы провели остаток дня, играясь с этим воздушным змеем, - продолжил Ранбу. – Ты помнишь это? – Очевидно. – Хорошо. Я просто хотел проверить. – Ладно. – Ладно. Между ними повисла тишина, ничейная земля. Они всегда будут первой жертвой этой войны. – Но я этого не делал, - пробормотал Таббо так тихо, что Ранбу подумал, не ослышался ли он. – Прости? – Я не лгал, - темные глаза прорезали тени пустого дома, отыскивая Ранбу. – Мне действительно нужен был кто-то вроде тебя. Руки Ранбу крепче сжали чашку. – Таббо… – Ты был… Ты мой лучший друг, - решительно произнес он, голос становился громче с каждым словом. – Ты все упрощаешь. И это меня немного бесит, потому что ты никогда не просил о бремени сделать меня лучше, и все же ты несешь его, и ты никогда не жалуешься, и это бесит меня еще больше. – Таббо… Но Таббо поспешил продолжить: – И меня пугает, как сильно я полагаюсь на тебя, потому что как, черт возьми, я должен что-либо делать, когда тебя нет? Сколько во мне остается от меня самого, когда ты рядом? - он, казалось, не осознавал, что встал, прижав ладони к столу между ними, наклонившись так далеко к Ранбу, что мог опрокинуть все. – Так что я могу сказать это, потому что, если последнее десятилетие не было достаточно ясным посланием – ты мой лучший друг, и я люблю тебя. Если ты собираешься взять что-то с собой на эту войну, возьми это. – Как бы то ни было, - прошептал Ранбу, - ты тоже мой лучший друг. – Я думаю, - сказал Таббо, - что для меня это стоит всего. – О, боже. - Ранбу невесело рассмеялся. – Это будет чертовски больно, не так ли? – Это уже происходит. – Я мог бы присоединиться к тебе, - сказал Ранбу, только потому что они оба знали, что он никогда этого не сделает. – Перейти на другую сторону, сражаться против своей родины. Представь себе выражение лица моей матери. Это было бы бесценно. Я бы рассмеялся, если бы это не разорвало меня на части. Таббо слегка улыбнулся ему. – А что она тогда могла бы сделать? Запереть тебя? - О, нет, - наигранно промолвил Ранбу. - Ужас. Это худшее, что она могла бы со мной сделать. – Как будто ты все равно не сбежишь, - поддразнил Таббо. – Я сделал это однажды только потому, что ты настоял на том, чтобы прогуляться по лесу в полночь, - ответил Ранбу, с любовью покачав головой. – Ты плохо на меня влияешь. – Но не настолько, чтобы просить тебя предать свое королевство ради меня. – Ты слишком сильно любишь меня, чтобы сделать это. – И ты слишком сильно любишь меня, чтобы просить о том же, - прошептал Таббо. – Потому что ты знаешь, что ответ будет «да». – И я буду ненавидеть тебя за это. Мы возненавидим друг друга. – Итак, - медленно произнес Таббо, обходя стол, пока не оказался прямо перед Ранбу. – Очевидно, что утром мы умрем. – Я мог бы держаться от тебя подальше, - тихо ответил Ранбу. – Если мне придется пасть на поле боя, я бы предпочел, чтобы ты этого не делал. – Хм, - Таббо склонил голову набок, рассматривая Ранбу в полумраке. – Я собирался предложить противоположное. Подумал, что это было бы хорошо. Он горько усмехнулся. – Что в этом хорошего? – Умереть в твоих руках. Ты - последнее, что я вижу. При любых других обстоятельствах я бы сказал, что это лучший исход. – Ты сбиваешь меня с толку. – Ладно. Ты понимаешь меня лучше, чем я сам. – Учусь и переучиваюсь, - ответил Ранбу с улыбкой, которая тяжело давила на его губы. Тогда он был рад темноте. Это хорошо скрывало его колебания. Но недостаточно хорошо для Таббо. – Ты действительно не хочешь этого делать, не так ли? - тихо спросил Таббо. Ранбу почувствовал, как раздражение поползло и поселилось у него под кожей — не на Таббо, а просто общее разочарование из-за той неприятности, которой была вселенная. – Конечно не хочу. Я думаю, никто никогда не захочет выбирать между изменой или убийством своего лучшего друга. – Тогда давай выберем что-нибудь другое. Слова упали между ними, как внезапный ливень, обрушившись на их плечи и омыв все холодное и чистое. – Что у тебя на уме? - прошептал Ранбу, осмеливаясь надеяться, зная, что в конце этой дороги его ждет разочарование или избавление. В глазах Таббо появился новый свет, знакомый. Таббо положил обе руки на плечи Ранбу и развернул его лицом к себе. Чашка опрокинулась от этого движения, пролив холодный и горько-сладкий чай на стол, но Ранбу чувствовал только тепло ладоней Таббо. – Я не могу заставить тебя выбирать между мной и твоим королевством. Я не могу так поступить с тобой. Я не могу позволить тебе сделать это с собой. Итак, я выбираю за нас обоих, хорошо? Позволь мне сделать это для тебя. Позволь мне сделать это для нас. - Таббо глубоко вздохнул, изо всех сил вцепившись пальцами в Ранбу. – Давай просто уйдем. – Просто уйдем? - повторил Ранбу, не зная, смеяться или плакать над абсурдностью предложения. – Да, - сказал Таббо, его лицо было абсолютно серьезным. – Давай просто уйдем. Давай уйдем. Убежим и не будем оглядываться. Ранбу начал было протестовать, но Таббо был упрямой силой природы. – Слушай, что будут делать два человека, пропавших без вести на поле боя? Они не заметят. Наши родители так заняты, пытаясь убить друг друга, что, вероятно, не потрудятся узнать, где мы, пока все это не закончится, и к тому времени мы будем далеко отсюда. – Таббо, - прохрипел Ранбу, – моя семья… – Мы можем вернуться, - настаивал Таббо. – Конечно, мы вернемся, после всего. Но я не позволю им сделать это с нами. Я им не позволю, хорошо? Я просто не могу. – Его голос дрогнул на последнем слове, и Ранбу почувствовал, как то же самое произошло в его груди. – Ты искал другой выход, не так ли? Вот он. Либо ты со мной, либо нет. Только скажи слово, и я больше не буду об этом говорить. Мгновение они просто смотрели друг на друга, единственными звуками были их неровное дыхание, сердцебиение Ранбу, стучащее в ушах, и медленное капание пролитого чая на деревянный пол. А затем, мягко, боясь сломать больше, чем он уже сделал, Ранбу спросил: – Куда мы вообще пойдем? - и Таббо ухмыльнулся, потому что знал, что это был ответ Ранбу. – Куда угодно, - выдохнул Таббо. – Куда угодно. Мне на самом деле все равно. А тебе? – Все равно, - ответил Ранбу. «Пока мы вместе», - подумал он, но в тот момент не было необходимости сказать это вслух. Он позволил Таббо шагнуть ближе в круг его рук и уткнулся лицом в тунику Таббо. Он почувствовал, как руки Таббо обхватили его, прижимая к себе, и на мгновение они просто существовали. Таббо стоял, а Ранбу сидел в маленьком темном доме, в милях от всех и всего остального. Ранбу глубоко вздохнул, когда вся тяжесть решения начала давить на него, но ему нужно было только немного крепче обнять Таббо, чтобы все снова стало проще. – Мы могли бы найти маленький городок, - задумчиво произнес Таббо. – Придумывать истории о том, кто мы и откуда. Мы можем быть кем угодно. – Торговцы змеиным маслом, - предложил Ранбу с приглушенным смешком. – Или бродячий цирк на двоих. – Ты будешь играть роль Неестественно Высокого Парня, а я буду главарем, втягивающим нас во всевозможные проблемы. – О, значит, все как обычно? – Угу, - кивнул Таббо, крепче сжимая Ранбу. Ранбу слышал сквозь рубашку, как бьется его сердце, в такт ровному биению собственного. – Все как обычно.

***

Они ушли накануне войны, исчезнув, как дым или как две тени в тумане, которых никогда не было с самого начала. Их не было в списке выживших, но и среди мертвых, разбросанных по грязи, тоже не было. Короли и королевы будут ругаться, обвинять друг друга в саботаже, захвате заложников или предательстве, но даже если они перевернут каждый камень и гору, будет ясно, что исчезновение было не случайным. Очень скоро они поймут, что будет гораздо труднее искать людей, которые не хотят, чтобы их нашли. Это займет некоторое время, но разведчики найдут этот маленький заброшенный домик с распахнутой дверью, словно приглашая. Там они найдут два меча и два кинжала, брошенных на пол, их позолоченные ножны будут поблескивать в туманном утреннем свете. А на столе, рядом с опрокинутой чашей, будут лежали две золотые короны. Позже появиться первая из поведанных историй. Многие были необоснованными, но люди говорили то же самое, что это точная история. Они будут говорить о той битве на рассвете, о том, как они почти так увлеклись безумием войны, что чуть не пропустили ее: вдалеке, прямо за тем местом, где линия фронта разрезала поле надвое, были две тени, отбрасываемые дневным светом. Они бы сказали, что тени стояли близко, как если бы они были одним двухголовым существом или двумя отдельными существами, крепко держащимися друг за друга. Потом рассказы начнут расходиться: был ли тот, кто повыше, тем, кто ушел первым, или тот, кто был ниже? Задержались ли они или без колебаний отвернулись? Одна истина оставалась превыше всего. Ни один из них не оглянулся.