Ошейник

Взгляды Земо на себе Баки ловит часто. И к делу, как правило, эти самые взгляды никакого отношения не имеют, отвлекая и без того вечно бывающего на измене Барнса. Нет, ну серьёзно, в клубе-то можно было хотя бы сделать вид, что тебя интересует ещё кто-то, помимо закованного в кожанку Баки? Впрочем, пока Гельмут непонятно чем, но всё же наслаждается на танцполе, а Сэм глушит коктейли, войдя во вкус во всех смыслах, Баки даже чувствует себя вроде как спокойнее. Наверное, привычное амплуа чьего-то цепного пса так на него действует. Не то, чтобы от этого «человеческой» его части не становится противно и не сосёт где-то под ложечкой, но зато голова Зимнего солдата пуста и легка. Обидят хозяина – дай сдачи. И никаких сделок с совестью. «Хозяин» же (и Баки, к своему огромному сожалению, вынужден это признать), выглядит дорого и достойно, несмотря на странные танцы. Но степень его дороговизны и достоинства выражается не старомодными движениями, а взглядами, облепляющими Земо. В своей тёмной водолазке и обтягивающих чёрных брюках он тут – самый яркий и сверкающий бриллиант. Под надёжной охраной. Как и полагается сокровищу. И нет, конечно, Баки не сравнивает про себя барона Земо с чем-то там близким и важным сердцу, просто факты отрицать невозможно, а Земо действительно чертовски много стоит, если пересчитывать в евро. Селби тоже это осознает, стоит только их троице зайти к ней. У Баки в голове всё ещё блаженно пусто, а тело подбирается, каждый нерв не напряжён, но наготове; реакция, слух, зрение солдата и даже обоняние обостряются, адреналин, смешиваясь с сывороткой, делает из Джеймса безупречного хищника. Впрочем, ему ни на секунду не дают забыть, в чьих руках поводок. – Он сделает всё, что захочешь, – Земо улыбается, проводя по щеке и подбородку Баки тонкими пальцами в кожаных перчатках. Баки чувствует, как приятно холодит кожу кожа, чувствует её – их – запах и сдерживается изо всех сил, чтобы не скосить глаза на барона. Хотя ему и не нужно делать этого, чтобы знать: обсидиановая тьма заволакивает их, и потому вокруг пахнет всё тяжелее, всё мускуснее. Какого, блять, хера?.. Баки не знает, что раздражает его больше: сам факт происходящего, откровенное наплевательство Сэма, слишком уж пристально глядящая на них Селби или чёртов Земо, стискивающий его шею сзади всё той же рукой. Рано Баки нахвалил свою реакцию. Палец оттягивает ворот куртки, которую Баки ой как непредусмотрительно не застегнул до конца, а ещё через секунду вокруг шеи оборачивается полоска прохладной кожи. Задуматься, а не той же ли, из которой сделаны перчатки Земо, Барнс даже не успевает, понимая, что на него напялили. Ошейник. Гельмут ёбаный Земо надел на него ошейник! И всё же сигнальный огонёк вспыхивает под веками вовремя, не давая дёрнуться и снять его. В конце-то концов, не самое страшное, что с ним проделывали, и пусть унизительно – но что-то Баки подсказывает, что свидетелей этого события скоро не останется. Кроме Сэма, но тот слишком благороден, чтобы стебаться. По крайней мере, Баки на это надеется. С глухим щелчком на ошейнике закрепляется ещё и поводок. На вид обманчиво тонкий, бионика порвала бы его на раз-два, но, присмотревшись, Баки понимает, что особое плетение делает внешне хрупкий материал практически неуничтожимым. Блядство в квадрате. – Это уже слишком, – хмыкает Селби. – Но иллюстрация хороша. Каково это – ощущать в руках такую власть? Человеческое сознание Баки бунтует. Ему очень хочется сорвать с себя все эти сомнительные аксессуары, столкнуть Земо, Селби, Сэма и всех остальных в комнате лбами, чтобы трижды думали, прежде чем смотреть на него в таком виде, а потом убиться об стену самому. Но Зимний солдат, эта собака (волк, сказали бы в Ваканде, чёрт побери, теперь это звучит как насмешка), млеет. Ощущение кольца вокруг шеи и лёгкая асфиксия – даже ненастоящая, а так, иллюзорная, просто опыт Барнса даёт ему возможность её представить, – осознание, что его поведут за собой, покажут путь, а ему только и нужно-то будет, что вовремя зубы скалить, заставляет колени Баки подогнуться. Скрыть это удаётся, благо, он стоит за спинкой высокого кресла, да и Земо мельтешит перед Селби, и Баки впервые понимает: он не даёт ей на него пялиться. Он, блять, в чистом, незамутнённом кайфе от того, что Баки в его руках, но с рекламой у Земо плоховато. Он звучит скорее как маньяк-коллекционер, который убьёт за редкий шедевр, чем как прожжённый торгаш, продающий свой товар втридорога. Баки не понимает, какого хера Земо творит. Он должен подкупить Селби, а не настроить её против них. За этими размышлениями Барнс прокалывается снова, ведь от Земо ничего скрыть нельзя. Испарина в носогубной складке, приоткрытый рот, совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы определить в этом жест растерянности и покорности, дрогнувшие колени. Земо смакует каждый миг неуверенности солдата, Баки понимает это слишком отчётливо, но не понимает, почему. Возможно, бывшему куратору просто клинически нравится издеваться над Баки. Что ж, он, должно быть, справится и с этим, но… Додумать снова нет времени – пора идти в атаку, стирая следы своего позора. Как Баки и предполагал, очень скоро им удаётся сбежать, и он чувствует себя до нелепого смешно, застёгивая куртку наглухо, до подбородка, потому что снять ошейник в пылу битвы не получилось. А он пытался. Придушивая громил Селби одной рукой, рвать на себе кожаный ошейник – другой. Не преуспел. Спасибо хоть, Земо в самом начале драки отстегнул поводок.

***

У Шэрон в апартаментах прохладно и свежо, царящий полумрак, где подсветка есть лишь в местах избранных, способствует сохранению картин в первозданном виде. Баки произведения искусства игнорирует, Сэм читает нотации, которые Шэрон явно пропускает мимо ушей, а Земо… Смотрит. Не на картины. И снова это не имеет ничего общего с их планами и целями. Зато много чего общего этот соскальзывающий, как змея, взгляд имеет с шеей Барнса. Как бы тот ни старался скрыть ошейник, он виден, выпирает из-под тонкой ткани воротника. И Земо будто магнитом приковывает к этому виду. Он, блять, даже вопросы Шэрон пропускает мимо ушей, как безумный, вперяя чёрные, как сама бездна, глаза в шею Баки. Собака или волк, или кто там ещё остался в сознании Барнса после «удаления» программы Зимнего солдата, буквально молит его приблизиться к Земо. Дать ему коснуться, как тогда, чтобы холодная кожа перчаток хоть немного остудила пылающую живую кожу на его шее. Но Джеймс Бьюкенен Барнс – упрямая задница и стоит на месте, а в бар за виски идёт по такой крутой дуге, будто ещё шаг, и он окажется в зоне отчуждения. Что, впрочем, по ощущениям до дури похоже на правду.

***

– Прекрати пялиться, – рычит Барнс. От бессилия, злобы и бессильной злобы его голос на самом деле больше напоминает рык. Земо в ответ улыбается так приторно, так, сука, рахат-лукумно, что Баки хочется разбавить эту улыбку чем-нибудь солёным. На самом деле, Баки сам виноват. На самом деле, Баки чувствует себя готовым на всё под тяжестью этого взгляда. Даже на ошейник. Это глупо, дико, странно и даже страшно – но он его не снял даже по прилете в Латвию. Более того... ... Ошейник словно под него сделан, и Баки гулко сглатывает, отгоняя самые противные мысли – Земо готовился к этому – как можно дальше. Барон, конечно, ебанутый на голову эстет, но даже для него было бы слишком – специально заказывать ошейник на человека. А Баки, должно быть, ещё более ебанутый, раз мысль о том, что для него был просто куплен первый попавшийся в секс-шопе аксессуар, кажется ему унизительной и оскорбительной. Баки водит пальцами по этой кожаной срани на своей шее уже минут десять. Стоя у зеркала в ванной в квартире Шэрон, он, будто сорвавшийся с гормональной цепи подросток, впервые узнавший о возможностях своего тела. И как же ему одновременно херово и удивительно легко от осознания, что прерывистое дыхание и частое сердцебиение, от которых в голове словно хрустальные бабочки парят, так легко и щекотно-приятно, вызваны грёбаным ошейником. – Это так красиво, Джеймс, – словно в дешёвом хорроре, лампочка мигает, и в этот момент Земо заходит в ванную. Баки однажды научится запирать двери, да-да. «С» шипит, срывается немного, путаясь в придыхании, остаётся влажным прикосновением на коже Баки. Земо не целует, нет, просто он очень близко, и его дыхание оседает на покрытой испариной шее. Другая сторона Баки решает за него, подаваясь назад, и в какой-то момент всё тонет в тихом стоне удовольствия. Земо тоже чувствует это... ... Баки сам всё разрушает, отстраняясь и отбегая от Земо, врезаясь в дверь и чуть ли не выламывая её, вместо того, чтобы открыть. Он чувствует себя пойманным с поличным, он в ловушке, снова, и ему срочно нужно искать выход. Пока это не превратилось во что-то большее. И теперь Барнс злится на себя за весь этот странный эпизод, за ебучие сигналы, которых он подал слишком много и которых сам же испугался, которые не считал от Земо и вряд ли считает теперь. Баки не в ладу с собой тоже, потому что вторая его сущность, та, у которой пасть в крови, а на шее – крепкий ошейник, скулит и просится к хозяину. Джеймс понимает, что съехал окончательно. А взгляды Земо ничем не помогают. – Джеймс, посмотри на меня, – тихо зовёт Земо. – Я могу не смотреть на тебя, но мне нужно, чтобы ты смотрел на меня. – Нахуя, а главное, зачем, – Баки всё ещё готов перегрызть Земо глотку, за то, что тот так легко его приручил. Он поднимает взгляд и видит, что Земо обещание сдержал: смотрит не на шею, а куда-то в район плеча на стыке металла и плоти. От этого спокойнее. От этого внутри «Посмотри мне в глаза» разгорается адским пламенем. – Потому что проблему нужно видеть в упор, а не игнорировать, – усмехается Земо, и Баки готов вторую руку дать на отсечение, он слышал печаль и самоиронию. – Проблема – здесь, – Баки оттягивает ворот водолазки. Ошейник всё ещё там, Барнс даже на некоторое время успокоил совесть, прочитав в интернете про чокеры, но этого явно недостаточно. – Зачем ты это сделал? Кому, как не тебе, знать, что это значит для такого, как я? – Какого? – Земо склоняет голову набок в таком отточенном жесте, что Джеймсу кажется, он по транспортиру углы вымерял. «Бывшедомашнего». Дурацкое слово вертится на языке, и Баки мотает головой. Он далековато зашёл в своих мысленных сравнениях себя с собакой. Баки упрямо молчит, сверля Земо взглядом исподлобья. Пошёл нахуй, пусть сам догадывается. – Я давно хотел извиниться, – осторожно замечает барон. Он весь – будто ожившая тень из той комнаты в квартире, куда по негласному запрету никто из гостей не совался. Кажется, это бывшая детская. – Перегнул с театральностью. – Да уж, – фыркает Баки, не веря или не хотя верить, что это был просто спектакль. Которому он ещё и сам подыграл, оставив на себе деталь костюма. Молчание повисает между ними неприятной густой флегмой. Баки уже трижды отчитал с пяти до одного, каждый раз надеясь, что на «один» сделает шаг назад, развернётся и уйдёт, но продолжает стоять на месте. Земо крутит в руке пустой чистый стакан для виски. – Почему не снял? – Земо продвигается к Баки сквозь флегму, разбирает терновые ветки на его рёбрах. «Веди меня». – Забыл, – Джеймсу уже слишком больно дёргаться навстречу, он и так, словно в Железной деве. Ещё миг – и иглы пронзят сердце. – Позволь? – Земо убирает ладонью последние ветви, и Баки знает: его руки так же исцарапаны и скользят от крови. Гельмут кладёт пальцы чуть выше ошейника и ведёт кончиками по его контуру, ощущая биение жилок под кожей, движение кадыка, когда Баки сглатывает. Пряжка едва слышно звенит, секунда – ошейник чуть туже смыкается на шее, чтобы удобнее было вытаскивать закрепитель, – и в этот миг бионика перехватывает живое запястье, заставляя прерваться. – Оставь, – тихо шепчет Баки. Ошейник затягивается, под него не пропустить даже один палец.

***

Баки не знает, походит ли это под классические стандарты, но то, что он видит перед собой – красиво. Земо, освещённый солнцем золотого часа. Тёмные волосы непослушно падают на его глаза, и он сдувает пряди, потому что так же хочет видеть Баки, как Баки – его. По аристократическому развороту бледных плеч рассыпаны родинки и звёзды шрамов. Свет обнимает обманчиво хрупкое тело, подчёркивая литые мышцы рук, пресса и живота; Баки смотрит жадно на бёдра, на натянутую на внутренней их стороне кожу, чувствует пульсацию вокруг своего члена, и это немного отвлекает. И всё же, он смотрит. Он смотрит, не моргая, на живую смуглую ладонь на одном бедре, на металлическую, с золотыми прожилками вибраниума, на втором. Завороженно ведёт большими пальцами, рисуя круги, сжимает, наблюдая, как краснеет и стягивается нежная кожа. С любопытством учёного смещает руки к ягодицам и мнёт их, с восторгом глядя, как приподнимается Гельмут, как чётче обрисовываются от напряжения паховые мышцы. На беззащитном влажном от пота животе блестит пятнышко естественной смазки. Земо упрям, не даёт Баки коснуться себя и сам не трогает, так что Барнсу остаётся лишь наблюдать голодными глазами за тем, как потемневшая головка шлепает по животу, раз за разом обновляя след от смазки. Гельмут закатывает глаза, сжимает Баки в себе и стонет протяжно и мелодично, словно сейчас запоёт какую-нибудь заковианскую балладу. Земо упрям и, кончая, натягивает поводок ещё сильнее, отчего ошейник даже царапает шею Барнса. Но ему всё равно настолько, что он выдыхает беспомощное «Гельмут», когда самого накрывает оргазмом. Сиплый, сдавленный звук собственного имени заставляет Земо заботливо погладить солдата по щеке и отпустить поводок.

***

Ненадолго – он знает, Баки придёт за ним. И не потому, что Земо – его куратор или, о боже, хозяин. Потому лишь, что они связаны.