Твой красный

      Красный. Пожалуй, все лучшие вещи в жизни Кэйи были связаны с этим цветом: вино, закаты и рассветы, которую он встречал на крыше с ним. Да и сам Дилюк был красным пятном на холсте его жизни. Ярким солнцем в углу, освещающим каждый сокровенный уголок.       Кэйа любил этот огненный цвет его волос, которые всегда так неряшливо были разбросаны по подушке и вечно лезли в глаза, любил нежно наматывать пряди на палец и вдыхать запах солнца смешанным с легким ароматом вина. Кэйа обожал смотреть на алеющие щёки, когда он бесстыдно шептал ему самые пошлые слова или даже самые невинные комплименты. Не мог жить без рваных вздохов, тихих стонов, которые то и дело срывались с мягких губ, сминаемых в следующее же мгновение.       Дилюк был очарователен. Тёплый, горячий… Кэйа предпочитал говорить обжигающий. Он был его звездой — без неё нельзя жить, но каждый раз касаясь её, сгорал без остатка. И это заводило сильнее любых слов.       Совсем другой, не такой как он, Кэйа, такой правильный, красивый. Тихий, но каждый его зов был подобен грому, вызывающий шторм в ледяном сердце. Дилюк был идеальным, пожалуй даже слишком. Начиная от выглаженной одежды, которая часто мешала своей многослойностью, и заканчивая нежной мраморной кожей. К ней Кэйа питал особый восторг.       Казалось, что даже солнечные лучи могут оставить на ней неизгладимые следы, но Кэйа выделил эту обязанность себе. Каждый раз, медленно целуя шею, он невольно улыбался, смотря на прекрасную картину перед собой. Аккуратно обводил ключицы, чувствуя чужое сердцебиение, расходящееся по всему телу. Сердце Дилюка всегда билось громко: какой бы шум их не окружал, этот звук был лучше любой песни барда. А Кэйе было очень лестно, ведь так громко это сердце стучало именно из-за него.       А ночью, когда он до последнего не может заснуть, долго-долго смотреть на пушистые ресницы, которые слегка подрагивали, пока их обладатель мило хмурился. Даже во сне. Кэйа часто тыкал ему пальцем между бровей, смеясь и говоря расслабить лицо — дабы не обзавестись морщинами в молодые годы. На это Дилюк недовольно хмыкал, но всё-таки брови разводил. Хотя, в следующие секунды они опять оказывались сведены.       Дилюк, который не хмурится каждую секунду — определенно не Дилюк       Когда Кэйа сказал у себя в голове эту фразу, то невольно заулыбался и поспешил поделиться ею с непосредственной музой, которая этот жест несколько не оценила. И что? Правильно, нахмурилась.       Провожать закаты и встречать рассветы с ним, пожалуй было слишком хорошо. Красный возведённый в квадрат. Когда солнце неумолимо тянется к горизонту и окрашивает всё алым цветом. Казалось, Дилюк не может быть ещё лучше — Кэйа ошибся. Возможно, ошибался он так часто. Даже слишком. Он знал его тело вдоль и поперёк, знал каждый шрам, видел мысли и эмоции на ледяном лице, но каждый день влюблялся сильнее, чувствовал больше, чем вчера. Возможно, Кэйа и сам придумывал себе эти особенности: ему было плевать.       Он бы отдал всё за эти касания, тихий шёпот, отдал бы всё за него. А с него даже не спрашивали, так о чём ещё можно мечтать?       Сидя в его таверне каждый раз, когда он работает, смотреть на то, как умело руки смешивают коктейли и открывают бутылки, а может и просто полируют стакан до блеска. Определённо, у него были невероятно изящные руки. Каждый раз, целуя маленькие шрамы на них, Кэйа невольно удивлялся: как такие руки носят такой огромный меч, да и размахивают им налево и направо. Хотя, если бы Дилюк так и делал, от прекрасного города свободы вряд ли что-то осталось.       Дилюк всегда носил перчатки, со всеми, кроме Кэйи. Это тоже можно было назвать их секретом, и все эти секреты всегда грели душу. Хотя сама причина рыцаря не слишком то и устраивала: до последнего Дилюк утверждал о том, как не нравятся ему собственные руки. Хотя даже если бы незнакомый человек посмотрел бы на эти руки, он бы вряд ли увидел в них что-то необычное: руки со шрамами не то, чего не может быть у мечника. Но Кэйа знал. Знал, что видение этих шрамов пробуждает слишком больные воспоминания. Поэтому молчал, но не забывал целовать их снова и снова.       Таверну Кэйа посещал стабильно: те дни, когда Дилюк стоял за стойкой, были чётко записаны в памяти, он бы не смог забыть их уже никогда. А эта стойка… Каждый раз ставя на неё бокал, невольно всплывали воспоминания того, как много всего она пережила. Но Кэйа был уверен: если бы он не мог бы быть собой, то хотел бы стать ею. Слишком мало вещей в этом мире, с которых господин Рагнвиндр бережно сдувает пылинки, даже если их нет.       Таверна была чуть ли не самой обожаемой локацией Кэйи (хотя любое место подле Дилюка его устраивало): особенно сильно он любил шепнуть на ухо бармену что-то простенькое и смотреть, как быстро сменяются эмоции в глазах, и краснеет лицо. Но Дилюк стойко выдерживает и гасит это недоразумение: вот только пожар с груди переходит к ушам, которые он умело прячет за густыми волосами. Хотя Дилюк понимает — такое от капитана кавалерии не скрыть. Поэтому вечером, не отходя от стойки, от намерено укусит его за нижнюю губу, и будет отрицать вину и ответственность за содеянное.       Дилюка не бывает много: Кэйа понял это, когда сгрёб слегка трепыхающееся тело в объятия, а на следующее утро, когда Рагнвиндр собирался уходить, отказывался выпускать его из постели. Альбериху казалось, что он был даже одержим. Одна мысль о предстоящей встрече окрыляла его: даже если эта встреча не сулила ничего хорошего, а Дилюк любил его лишний раз поругать.       Любая разлука казалась невыносимой, настолько, что однажды Кэйа буквально примчался с границы с Ли Юэ на винокурню. В тот день шёл дождь, и когда ночью Дилюк услышал странный шум снизу, то уже вооружился ножом, дабы спасти дом от грабителя и испуганно ойкнул когда “грабитель” притянул его к себе и зарылся носом в волосы.       Обескураженный на несколько секунд, Дилюк очнулся и недовольно зашипел: с незваного гостя воды вылилось больше, чем могло поместиться в вазе в гостиной. Кэйа громко хохотал, когда Рагнвиндр начал часто барабанить по груди, пытаясь выбраться.       Каждый проведённый вечер вместе был выгравирован в сердце, запечатан там навсегда. Когда только с ним он пил горячий глинтвейн, лицо покрывалось пьяным румянцем, а глаза затуманивались. Дилюк ещё так смешно икал, в попытках доказать, что он совершенно трезв.       Поэтому сейчас, тупо глядя на медленно светлеющее небо и гаснущими на нём звёздами, Кэйа чувствовал, как холодеет тело. Почему-то все мысли были заняты воспроизведением воспоминаний с ним. Вокруг всё залито кровью, он, кажется, тоже испачкался. Дилюк опять будет ругаться, ведь очередная блуза полетит в помойку. Поразительно, у него получилось спасти почти весь отряд.       Где-то вдалеке раздаются громкие вскрики, и виднеются горящие факела. Альберих с трудом разбирает голоса, голова гудит, но он точно определяет взволнованную интонацию пришедших.       Внезапно звёздное небо перед глазами исчезает. Вместо него появляется его любимый огненный цвет, заменяющий ему солнце. Кэйа слегка морщится, когда его быстро приподнимают от земли, заглядывая в глаз. Он хрипло смеётся, а изо рта мелкой струйкой стекает кровь.       Взгляд медленно фокусируется, когда на лицо капает что-то горячее. Альберих непонимающе смотрит на то, как плачет Дилюк. Кэйа медленно приподнимает руку, ему даётся это с большим трудом, и мягко кладёт её на щёку. — Перестань, — тихий шёпот едва ли можно разобрать. — Не говори, пожалуйста…       Это похоже на мольбу, но Кэйа игнорирует его. Он надавливает ему на шею, если подобное можно назвать давлением, прижимая его к себе. Дилюк не сопротивляется. — Пожалуйста… не надо… — Рагнвиндр прижимается своим лбом к чужому, — не оставляй меня, Кэйа…       Вокруг них абсолютная тишина. Может все солдаты ушли, а может они и что-то кричат. Сейчас это их не волнует. Альберих наблюдает за длинными красными ресницами, которые мелко дрожат. Кажется, он знает что сейчас произойдёт. — Перед смертью не надышишься, так говорят, да? — говорит Кэйа, вдыхая аромат волос.       Дилюк скрипит зубами, прижимая его ещё сильнее, ещё ближе, не желая отпускать. Альберих замечает, что деревья загораются красным, и начинает невольно улыбаться.       Так холодно       Он наблюдает, как волосы начинают пылать в утреннем солнце. Красиво. Опять. В глазах темнеет, из-за чего он едва может разобрать силуэт. — Знаешь, я всегда любил красный.