Одиночество online

      Быть одиноким не так уж плохо, только если ты не обладатель начальной стадии социопатии, а оно — одиночество — не ходит с тобой рука об руку слишком долгое время.       Можно сказать, почти всю жизнь.       За всё то время, что живу на свете, мне казалось, что одиночество выжигало меня изнутри, простреливало мириадами звёзд сердце и оседало в лёгких вместе с дымом сигарет, отдающихся горечью и привкусом ментола на кончике языка, которым я водила по искусанным губам по привычке, когда нервы всё же сдавали. А сдавали они в ту пору часто, даже слишком для нормы, из-за чего не заставляла себя ждать аутативная агрессия и приходила в гости ненавистная истерика.       Уж она жалеть не умела: вызывала слёзы на глазах, валяла по полу комнаты и заставляла давиться огромным комом в горле и заламывать руки к потолку. Я сама творила это с собой, совершенно не понимая, где искать выход из дерьма, в которое меня и завело то состояние безнадёжности, обречённости и отсутствия того самого близкого человека, кто понял и принял бы меня такой, какая я есть, со всеми тараканами в голове и заскоками молодой, глупой души.       И всё это время я выбирала не тех, искала счастье не в тех людях, и это убивало изнутри.       Парни, которые мне нравились, не отвечали взаимностью или, того хуже, бросали, разбивая и так изрезанное в клочья сердце после очередного отказа, а девушки, к которым тоже питала некую симпатию, являясь бисексуалкой, то ли не оправдывали ожиданий (можно подумать, я ждала от этих отношений чего-то сверхъявственное), то ли тоже бросали, если вообще таковые имелись, отдавая предпочтения членам, а не изящным женским телам.       После очередного разочарования пальцы правой руки сами, как на автомате, тянулись к левой, ковыряли кожу запястья длинными ногтями чуть ли не до крови, в то время как голову жрали мысли, коих было слишком много: чувство вины за поступки, что я совершила когда-то; пусть они были и незначительными для одних людей, но для меня, — взявшей в привычку то ли многое преувеличивать, то ли брать вину за все события вокруг на себя, — это было сродни пытке, убивающей меня изнутри.       И она убивала. Ненависть к себе, на которой и были по большей части основаны попытки причинить себе боль, была намного сильнее, порой я чувствовала, как она брала верх надо мной, но упорно сопротивлялась этому, понимая, что всё происходящее со мной плохо закончится рано или поздно. Или я сама себя убью, не выдержав давления, больше морального из-за множества причин и факторов, или это сделает аутоагрессия, хотя любви к селфхарму или зависимости от него за собой никогда не замечала, ибо боялась жутко держать острые предметы в руках больше пяти минут, когда ещё классе в пятом чуть не отрезала себе полпальца на левой руке. Шрам остался до сих пор, напоминая о событии того времени, как и некая фобия.       Фобия была, есть и явно будет со мной всю свою жизнь, если я не начну бороться, как говорил друг, когда я, прижимая к виску, с которого тёк пот, холодную бутылку, иногда прикладывая её горлышком к губам, чтобы вобрать в себя горечь пива и поморщиться, словно с непривычки и огрызнуться. Хотя опыт у меня всё же был, полученный сначала от кузенов, но потом продвинувшийся дальше и нашедший своё применение в посиделках с Накамото Ютой.       Но я не всегда была такой, какая сейчас есть: разбитая, задолбанная жизнью и мечтающая о душевном покое. До определённого момента своей жизни я, Хираи Момо, была весёлой девчонкой, способной своей улыбкой растопить даже самое ледяное сердце, но потом, становясь взрослее, испортилась.       Люди пытались вдолбить мне в голову, навязывая никому не нужное «фу», говорили, что я сплошное разочарование, какой надо меняться срочно, иначе никто не посмотрит в мою сторону, ведь, цитата, страшнее и хуже меня только шлюхи, да и тем найдётся место в жизни, а я останусь ни с чем и пропаду. И мой мозг в это поверил, начиная посылать странные сигналы о помощи, только вот просила я её немного иначе.       «На безрыбье и рак сойдёт», — такова позиция, которой приходилось довольствоваться частенько, и я не могла и подумать, что этот принцип не самый лучший и правильный. А друг всё же прав был, называя меня дурындой. Дурында, да, не так далеко ушла ещё от школьной скамьи, а сейчас почему-то строила из себя дико взрослую, как и многие подростки двадцать первого века, за которыми слава дурная, грустные песни в плейлисте и депрессивные, разъедающие голову мысли, которые вряд ли поймут люди прошлых поколений, куча секретов, что они тщательно берегут от посторонних глаз.       И у меня были секреты, которые берегла. Старалась, чтобы никто ничего не узнал — не хотела проблем и банального выноса мозга от родителей, хотя в моей семье подобное явление уже привычное, что можно смело закрывать на это глаза. Но я всё равно прятала телефон под подушку, создавая видимость, что сплю, когда мама заходила пожелать спокойной ночи, а после, перестав слышать какие-либо шаги в коридоре, продолжала переписку, которая длилась до самого утра, из-за чего на пары приходила сонная, вялая, как вылезшая из канавы, но чертовски счастливая, становясь предметом смешков своего соседа по парте и лучшего друга по совместительству. Tzuyu: Тебе следовало бы спать больше, Моморин, я никуда от тебя не денусь. Здоровье должно быть превыше всего!

Me: Здоровье — вещь субъективная, Цзыюй, а ты — причина моего душевного покоя

      Чудо, что какой-то человек из интернета смог заменить мне общение с реальными людьми. Пусть не полностью, но всё же дошло до такого, что я перестала интересоваться парнями и девушками из окружения, отдавая всё время перепискам с, кто бы мог подумать, девушкой, которая для меня стала в своё время лучиком света в царстве тьмы.       Она стала моим спасением, когда казалось, что я на дне, но в то же время сама же и потопила меня, израненную девчонку с пробитой грудной клеткой, а труп сбросила в Марианскую впадину.       Общаться мы с Чжоу Цзыюй начали не так давно, найдя друг друга в каком-то интернет-сообществе по интересам. И я уже привязалась к ней за три месяца переписок, заканчивающихся обычно под утро фиолетовым сердечком. Китаянка по ту сторону экрана была необыкновенно красивой и яркой: с волнистыми каштановыми волосами вдоль спины, нереальными тёмными глазами, в которых словно целые галактики и далёкие звёзды, и улыбкой с милой ямочкой на розовой щёчке.       Действительно, как солнышко, постучавшее ко мне в оконце именно тогда, когда это необходимо сердцу, пережившему очередной от ворот поворот от парня, нравившегося мне ещё со времён старшей школы.       Чхве Ёнджэ, стоит сказать, парень видный, но не такой, на кого вешались все студентки потока. Просто милый молодой человек с очаровательной улыбкой, каких много, но именно по нему я страдала долго и, наконец, призналась в чувствах.       Лучше бы не делала этого, казалось тогда получившей отказ мне, потому что заклеенное вдоль и поперёк пластырями сердце рухнуло вниз на острые осколки реальности, а я забыла, как и для чего нужно дышать, застыв в коридоре учебного заведения. Но Юта, мой спаситель и самый лучший в мире человечек, оказался рядом, вырывая из-под прицелов насмешливых взглядов студентов, ставших свидетелями моего очередного провала.       Я чувствовала лишь его заботливые руки, что обхватили меня, сжали крепко, чтобы увести как можно скорее. Я горько плакала, ковыряла руку, чуть ли не сдирая начинавшую саднить кожу до тех пор, пока не обхватили запястья и не опустили вдоль туловища. Зрительный контакт продолжался не очень долго, мои глаза с лопнувшими капиллярами опустились вниз, и вот уже накрывшая с головой истерика продолжилась в плечо вздыхающему тяжко Юте, обнявшему меня с такой силой, что готовы были треснуть рёбра, а душа — расколоться опять. Он ничего не говорил, касаясь губам моего виска, гладил моё левое многострадальное запястье, лишь изредка подносил его к губам, вынуждая слабо улыбаться и благодарить Господа, ниспославшего в мою жизнь такого Юту, которого я, несмотря ни на что, любила. Но не той любовью, о какой думают сразу, нет — как друга любила, как брата тоже.       Как парня — нет.       Юта говорил, что всё образуется, что я ещё стану счастливой, ведь Бог не даёт нам испытаний, которые мы не в силах выдержать. Но моя выдержка строилась на честном слове, данном когда-то, что я ничего с собой страшного не сделаю, что буду держаться до конца и бороться за светлое будущее, к которому так стремилась, а не покончу жизнь самоубийством в двадцать семь лет от тоски и терзающего одиночества. Даже рядом с лучшим другом я это чувствовала, хотя, казалось бы, почему.       Всё до банального просто: мне не хватало тепла, тянуло куда-то дальше, к любви, испытать которую хотелось хоть к кому-то, кто смог бы меня понять.       Однако не любое стремление окупается в нашем мире, как и не каждая сказка заканчивается счастливым концом. У разбитого корыта можно остаться в любом случае, и от этого моя душа, с глаз которой розовые очки давно слетели, выла до боли в сердце, а глаза — от перечитываемых неоднократно переписок с Чжоу Цзыюй — слезились и щипали. От этого я бесилась и, соответственно, дымила, как паровоз, сильнее, открывая окна на всю даже в сильную непогоду. Перед родителями не палиться давно научилась, ещё лет так с семнадцати — окна в комнате всегда на проветривании, если вдруг резко покурить приспичит, капелька карамельных духов и подушечки жевательной арбузной резинки под язык.       Первую переписку с Чжоу я не помнила: она затерялась в потоке многочисленных сообщений, но, вроде бы, всё началось в тот день с вопроса про интересы. Так порой и бывает: спросишь про что-нибудь, попав в точку, и собеседник, чувствуя себя на одной волне, продолжит разговор сам, обращаясь к оппоненту более свободно, а ты сам не замечаешь, как время пролетело.       Так и случилось здесь.       Я совершенно не заметила, как стрелки часов перевалили за три часа утра, забыла, что мне к восьми утра на пары и что придётся отвечать реферат, законченный лишь на половину, который я и кинулась доделывать впопыхах, в процессе стараясь не отвлекаться ни на присланные фотографии Цзыюй с пожеланием спокойной ночи, ни сильно лыбиться от «с тобой комфортно, Моморин», из-за чего щёки сделались алыми. Неудивительно, что смутилась, ведь редко кто мне делал комплименты, кроме Юты, но то другое: для своего друга я была кем-то вроде сестрёнки, которую он принимал любую, будь то пьяную, кокетничающую и порой ржущую дикой лошадью со всего, что движется и не движется. Он привык ко мне и отпускал комплименты по старой, непонятной мне привычке, и я уже не воспринимала их как что-то необычное, ведь это же Накамото!       Но то сообщение от девушки, с которой я была знакома меньше суток, привело к тому, что я, сама того не заметив, с каждым днём начинала привязываться, искать свободные минуты ради того, чтобы пообщаться с Цзыюй, узнать про неё больше и поделиться своими радостями, которые всё же были, несмотря на то, что горестей и проблем было куда больше, чем крошечных моментов эфемерного счастья.       В пятницу, стоя в курилке за зданием университета, где обычно собирались компании студентов во время перерывов, я спускала напряжение за счёт выпуска колечек дыма в воздух, старательно отстукивая пальцами по кирпичной кладке прицепившийся ритм из репертуара Чейз Атлантик, в то время как Юта был задумчивее и тише обычного, что не могло не удивить.       Он обычно более весёлый и неугомонный, любитель спустить пошлую шуточку, поговорить про члены и завести беседу на тему: «Вот была бы ты парнем, Моморин, я бы с тобой точно замутил, но и так ты тоже ничего такая», на что я имела привычку вскидывать средний палец и посылать воздушный поцелуйчик, а Накамото кривлялся и делал эгьё, разбавляя атмосферу своим дурачеством, и я сама невольно улыбалась, прижимаясь к крепкому плечу.       Но в этот раз всё было иначе. Атмосфера слишком напряжённая, мне она не нравилась, а вот любопытство однако терзало душу и выворачивало наизнанку. Что же такого могло случиться за двенадцать часов моего отсутствия, ведь только ближе к полуночи разошлись, пожелав друг другу сладких снов. Я ушла к себе, как обычно, а Юта скрылся в дверях своего подъезда, пообещав зайти за мной утром, чтобы вместе пойти на пары. Но не пришёл, и я, прождав его около получаса, ушла одна, а Его Величество Накамото не соизволил к первой паре явиться, не предупредил никого, даже старосту, которому потом получать от куратора «на орехи». Звонки оказались бессильны, он их попросту игнорировал, сообщения долго висели с отметкой «непрочитанные», и я уже всерьёз планировала заявиться к Накамото домой, ведь никогда такого не было.       Но Юта всё же появился, прошло минут сорок от начала лекции, которую решено было прогулять безо всяких на то сожалений и провести всё то время там, куда заглянут в самую последнюю очередь. Люди часто не замечают очевидного у себя под носом, что неудивительно и грустно, зато способны разглядеть бревно в чужом глазу, в то время как для самих себя они ангелы, каких ещё поискать надо.       — Так что у тебя стряслось? — не могла не задать этот вопрос, решая не тратить время зря. Юта молча смотрел на меня, поджимая губы, кося глаза на телефон, что он сжимал подрагивающими пальцами, и тогда я начала кое-что понимать. — Он так и не написал тебе?       Юта обречённо кивнул, и я вздохнула, выпуская из приоткрытых губ едкий дым вместе с очередной затяжкой, поняв с тоской, что всё это время тянула лишь фильтр. По привычке потянулась к ещё одной, но замерев на полпути к карману, сменила траекторию и опустила ладонь на плечо парня, легонько его сжимая. От этого действия под оголённой кожей — его косуха валялась на скамейке рядом с рюкзаком — напряглись мышцы, а сам друг очень хотел сжаться до размеров атома и исчезнуть. Это не в его характере — долго всё держать в себе, рано или поздно его начинает ломать, словно наркомана, и я старалась быть рядом с ним в такие моменты, прекрасно понимая его и чувствуя.       Мы были разными, как Инь и Ян, но в то же время одинаковыми, с похожими тараканами, проблемами и взглядами на жизнь. Может, именно поэтому когда-то, ещё в начальной школе, спелись, найдя друг в друге что-то по типу лекарства от тоски, источник поддержки и позитива.       — Не то чтобы, — лицо друга скривилось, словно проглотил лимон целиком. — Заебал он конкретно. Знаешь, Моморин, вот бывают такие ситуации, когда человек к тебе тянется сам и обнять прям хочется, лежать с ним под тёплым пледом, смотреть грустную киношку, прижимать крепко и не отпускать, — я лишь пожала плечами. — В нашем случае хочется от души треснуть по башке лопатой и закопать труп в лесу, потому что сил моих больше нет терпеть его похуизм и перемены настроения, как у вас во время «этих самых» дней. Если он приедет ко мне как и обещал, то не знаю, что с ним сделаю.       В принципе я даже не удивилась этому. Не вскинула бровь, как могла бы по привычке, нет — лишь нахмурилась и откинула голову назад, чуть не ударившись затылком о кирпичную кладку и зашипев.       Сейчас это не было смешным, но раньше казалось забавным: смотреть, как собачатся Накамото Юта и Ли Тэён, парень из Южной Кореи, с которым друг познакомился в интернете восемнадцать месяцев назад и с тех пор они в каких-то непонятных взаимоотношениях, застрявших на границе между любовью, ненавистью и френдзоной в классическом фанфике.       Можно было бы пошутить, мол, «А что тебе не нравится, Моморин, у тебя же до этого была слишком скучная жизнь, а так хоть есть за кем понаблюдать», но из-за всей этой ситуации, носящей кодовое название «Подкравшийся незаметно пиздец», хотелось больше плакать, нежели смеяться.       Я не узнавала Юту иной раз, когда он впадал в странное оцепенение, мечтательно закатывал глаза и улыбался слишком сладко, а потом резко становился хмурым, пялясь в одну точку слишком долго и начиная всхлипывать. Но в такие моменты я по-настоящему понимала его. Весь тот букет испытываемых чувств был в какой-то мере близок и мне из-за сомнений и некоего кризиса, творящегося внутри тогда, когда лежала в кровати и рефлексировала.       Порой мыслей было много. Они разъедали, и ничего не оставалось, кроме как плакать, жалея такую несчастную себя и нанося на кожу новые следы. Я была слабой, слишком слабой для борьбы, всегда проигрывая в битве с самой собой и обстоятельствами, искала отчаянно жилетку, в какую можно поплакаться. Может, именно поэтому от меня переселилась соседка по комнате, когда жила в общежитии при учебном заведении, сказав напоследок, что я слишком много ною и это бесит всех окружающих людей, прямо за три часа до важного экзамена…       Сейчас Юте жилетка была нужнее, хотя плакать хотелось самой, видя состояние близкого человека, и я, сдерживая порыв, притянула Накамото ближе, обвивая одной рукой плечи, а пальцами второй зарываясь в длинные чёрные пряди волос на затылке и перебирая их, не забывая шептать банальную слащавую ерунду в проколотое в нескольких местах ухо. Сама слабо верила, но всё равно твердила, что всё будет хорошо, что не стоит переживать из-за всяких парней, пусть даже они въелись в сердце и запали крепко в душу, лишь бы друг перестал трястись в моих руках, как выброшенный на мороз котёнок, глядя на которого, глаза невольно слезились, а подрагивающие руки стискивали только сильнее и к сердцу прижимали.       Написать бы этому Ли Тэёну с претензией: «Какого чёрта ты делаешь?!», но Юта вряд ли бы одобрил такое, да и я сама бы не решилась, будучи абсолютно трезвой. Вся моя смелость просыпалась только под градусом, и то утром или спустя пару часов становилось стыдно под насмешливый карим взглядом и чётко написанным в них «ну ты и ебанашка». А я и была ею, по сути: творила херню, стыдилась по большей части и сильно переживала по этому поводу, пытаясь одновременно забить на ситуацию. В итоге, забивала и двигалась как-то дальше, вспоминая об этом изредка, но всё же возвращаясь к былому.       Отстранив Юту от себя и заглянув в покрасневшие глаза, в которых целый океан из разных эмоций плескался, я с трудом сдержала ругательства, увидев слёзы, стекающие за шиворот, и кончиками пальцев пробежалась вдоль щёк, скорее вытирая их. Ситуация принимала не очень хороший оборот, и мне ничего не оставалось, кроме как протянуть ему полупустую банку вишнёвой колы.       Похлопывая его по плечу и ожидая, когда друг придёт в себя и сможет хотя бы внятно говорить, я невольно прокручивала в голове сегодняшний разговор с Цзыюй, вновь закончившийся в пять утра. Она писала о том, как же ей надоел отец, в очередной раз поднявший руку на неё, желала ему смерти и рассказала об антидепрессантах, которые принимала после побегушек по специалистам, выявившим у девушки не только тяжёлую депрессию, но и ряд каких-то ещё проблем, среди которых пограничное расстройство личности и синдром дефицита внимания. Он, насколько я знала, начинается в детском возрасте и в большинстве процентов случаев не проходит со взрослением.       Мне было жаль её после услышанного, правда, и я всячески старалась подбодрить её, хотя в глубине души мне было ясно одно — это ей никак не поможет.       — Ненавижу чувствовать чувства, — буркнул немногим позже Юта, вытягивая наглым образом из моей пачки никотиновую палочку и получая осуждающий взгляд: — Блядь такая, Моморин, не смотри так, и без того плохо.       — Ну и хер с тобой тогда, Накамото, — отмахнувшись и отвернувшись в сторону, я скосила глаза на приславший уведомления телефон и чудом сдержала рвущуюся наружу улыбку.       Цзыюй очень любила кошек. По её рассказам, она могла бы спокойно завести штук пять и ухаживать за ними, не будь под боком «этой мрази, ненавидящей всё и вся, кроме пива и телевизора». Неудивительно, что присланное девушкой фото было соответствующим и очень красивым. На нём брюнетка, сидя по-турецки на кожаной софе, прижималась щекой к пушистой мордочке, держа вислоухого котёнка обеими руками и улыбаясь так счастливо, что лично мне сделалась невыносимо жарко. Я тут же незамедлительно принялась печатать ответ.

Me:

Такие милашки т.т

      — Он всегда со мной, — прыснул в кулак Юта, подбираясь ближе и заглядывая в мой телефон. — У-у-у, как глубоко понимаю.       — Что же ты понимаешь? — набирая сообщение, я старалась сформулировать мысль, но, увидев в бесстыжих глазах шаловливые искорки, поджала губы. — Мы просто дружим. Всё.       — Пиздишь, как дышишь, Моморин, а дышишь ты часто, так что со мной эти отмазки не прокатят, ведь я же гений.       На хвастовство в повеселевшем охрипшем голосе оставалось лишь закатить глаза, шутливо двинуть кулачком в плечо и увидеть наигранный ужас в карих глазах. Актёр из Накамото действительно хороший, но я знала друга, как облупленного, поэтому не велась на подобного рода манипуляции.       — Я вижу перед собой только печального гея, которому путь в союз юмористов заказан, — и тут же от протянутых рук дала дёру, запрыгивая с ногами на скамейку, а оттуда широкой поступью двинулась к выступу между кирпичами, откуда можно будет оттолкнуться и перемахнуть через невысокую, всего полтора метра высотой, стенку, но мне этого сделать не дали, обхватив за талию и резко дёрнув назад. И из-за этого я почти повалилась на землю, проехавшись коленками по пыли, но упасть окончательно в очередной раз не дали, вновь приподнимая и усаживая на злосчастную скамью.       — Всё равно не сбежишь, мартышка. Такая неуклюжая, — Юта улыбнулся широко, обнажая ряд белоснежных зубов, но тут же нахмурился, видя, что меня резко повело в сторону. — Эй!       Дыхание резко спёрло, а в груди, двинувшись к горлу, образовался вязкий ком, отдающий мерзкой горечью во рту вместе с мокротой, отчего меня согнуло пополам в приступе удушья. И я вцепилась пальцами в горло в попытке ослабить невидимые клешни, пока Юта пытался найти хотя бы бутылку воды, к которой я тут же прижалась губами, чувствуя, как медленно отпускает, и откинула голову назад, прикрывая глаза и шумно вдыхая носом воздух.       — Спасибо, — на большее словарного запаса и возможностей лёгких не хватило, я просто уставилась на небо, по которому проплывали, гонимые восточным ветром, облака, по форме напоминающие огромных сторожевых собак из какой-то полнометражки Хаяо Миядзаки.       — Моморин, сходи уже к врачу, ты заебала так шарахать. Вдруг реально помрёшь и что я тогда буду с тобой делать? На похороны твои я не приду, не надейся, — цокнул Накамото языком и, приобняв меня, позволил устроить голову на своём плече, уткнув меня носом в основание шеи, чтобы я могла почувствовать губами выступающую венку. — Эх, горе ты моё лохматое, курящее и такое глупое, что придушил бы тебя, честно, — пухлые губы коснулись моих волос на макушке, вызвав фырканье и попытку, провалившуюся мигом, ткнуть друга локтем. — Не бережёшь себя, курица. А зря. Если тебе очень страшно, могу с тобой сходить. Ты же знаешь, что я всегда рядом.       Я промолчала. В кои-то веки проглотила слова. Просто позволила себе отключить мозг (а включала ли я его когда-то — другой вопрос, оставшийся без ответа на достаточно долгое время) и забыть о том, где я, кто я и что произошло минутами ранее.       Подобные приступы бывали не так часто, но всё же случались, с небольшими перерывами, когда мою грудную клетку словно изнутри сжимали стальные тиски, а в горло, казалось, вцепились невидимые пальцы в попытке задушить.       И я давилась этой горечью, сбегая с лекций и задыхаясь в уборной и откашливаясь надсадно, прямо напротив зеркала, одновременно с этим глотая воду и брызгая на лицо ледяные струи из-под крана до тех пор, пока так называемые позывы не прекращались, а я со слезящимися глазами либо не возвращалась в аудиторию, либо не уходила в курилку в поиске успокоения и расслабления.       Я не знала причины, не знала, почему меня так внезапно накрывало, но очень хотела это узнать, вот только руки всё не доходили. Да и голова была занята совсем другими вещами, такими как попыткой не сойти с ума от раздирающих чувств, которые я отрицала, как могла, делая вид, что меня переписки с ней не заботят, что мы просто друзья, а я нисколько не влюблена.       Влюблена.       Такое громкое слово и сильное чувство, ещё говорившее о том, что ты человек и можешь что-то ощущать; что ты ещё не умер внутри, оставляя после себя лишь пустую оболочку с такими же пустыми глазами, в которых лишь тьма и ничего больше.       И когда только успела? Три каких-то месяца прошло, а так сильно привязываться к людям я не имела привычки, предпочитая держаться подальше от социума, отдавая предпочтение виртуальному миру или книгам Рю Мураками.       Люди были не то чтобы неинтересны — я их просто сторонилась, чувствуя себя неловко рядом с ними, иногда напрягаясь от каких-либо действий, ибо ожидала подвоха. А вдруг ударят? Вдруг поднимут руку и сделают что-то ужасное? И моя реакция была вполне оправдана из-за буллинга во времена учёбы в школе, после которого я и замкнулась в себе, смотря на окружающих, вызывающих хоть какое-то подозрение, загнанной в угол волчицей.       Пусть Юта пытался защитить меня и не оставлять одну ни на миг, это особо никого не останавливало. Что мог сделать один мальчик против толпы жестоких подростков? И ему доставались шишки, и мне, — частенько прячущей намазанные мазью синяки за длинными рукавами форменной рубашки, когда ситуация выходила из-под контроля, — старающейся лишний раз не вылезать из кабинета школьной медсестры, задерживаясь у этой приятной женщины большую часть перемены. Лишь после выпуска удалось спокойно вздохнуть и вычеркнуть одноклассников из своей жизни, не видя их вот уже два с половиной года.       Взрослые часто твердят, что школа — самое лучшее время в жизни, которое ты будешь вспоминать со счастливой улыбкой. Вот только для меня школа равнялась нескольким годам нескончаемых издевательств, унижений и боли — физической и моральной, выжигающей изнутри по сей день. Возможно, благодаря ей так рано слетели розовые очки с комплектом из «Наивности» и «Доверчивости», а молодой организм вкусил запретный плод взрослой, но такой манящей жизни: вредные привычки, такие как курение и крепкий алкоголь, бесконечные размышления о смысле этой грёбаной жизни в пропитанной дымом комнате и литры чёрного, как собственная душа, кофе под песни Холзи и осуждающие взгляды матери, часто становившейся свидетельницей моих «гормональных всплесков», как она называла моё состояние и советовала меньше сидеть в телефоне и больше проводить время на свежем воздухе, даже не слушая вполне логичные доводы, по какой причине мне не нравилось выходить дальше своей комнаты.       И вообще, мой дом — моя крепость.       Но взрослые часто не понимают детей и не хотят даже воспринимать спокойно тот факт, что дети часто бывают умнее некоторых взрослых, чьи взгляды на жизнь не соответствует времени, в котором те живут, раз некоторые твердят, вбивают в ещё не сформировавшиеся умы, что, например, та же гомосексуальность, переставшая считаться заболеванием ещё в восьмидесятых, это ужасно, что таких людей следует лечить и не пускать к «нормальным» людям.       Мои родители как раз именно такие противники, упустившие из виду собственного ребёнка, поддерживающего все меньшинства и, мало того, относящегося к букве «Б» известной всем аббревиатуры. Я даже не надеялась их переубеждать, зная, что это бесполезно, предпочитала отмалчиваться и не спорить во время семейных ужинов, когда мама и папа обсуждали подобные темы, и всеми силами старалась придать лицу капельку заинтересованности в их разговорах, перескакивающих от меня к политике в нашей стране и вреде гаджетов, в которых, как они считали, их дочь проводит слишком много времени вместо того, чтобы думать о будущем — туманном, неизвестном даже мне, считавшей, что делать какой-то выбор сейчас чревато тому, что я либо пожалею, либо просто опущу руки так и не дойдя до поставленной цели.       Так было не один раз, не два и даже не три. Больше. Гораздо больше бесполезных попыток сдвинуть себя с мёртвой точки. Но я оставалась на месте и ждала неизвестно какого чуда, надеясь, видимо, что всё произойдёт само по себе без моего участия.       Как же я ошибалась, не предпринимая никаких шагов навстречу, но знала, что разговаривать с родителями необходимо, чтобы в будущем не было обвинений в недоверии и криков о том, что это только моя вина, а не их, раз дочь даже говорить не может с теми, кто дал ей жизнь и позволил вообще такой твари появиться на свет. Именно тварью я и стала для собственной матери ещё в подростковом возрасте, когда меня резко потянуло на прогулки допоздна с единственным другом, не вызывающем у неё доверия.       Когда приходилось перепрятывать личный дневник и делать всё для того, чтобы ни одна живая душа не посмела найти его и прочитать всё самое сокровенное, что я выплёскивала на бумагу с целью облегчить душу. Многим подросткам это свойственно, ничего постыдного в этом не было, да и просто банально не хотелось осуждения со стороны взрослых, как бы не твердили о том, что им всё равно, что они будут любить ребёнка таким, какой он есть.       На деле же иначе — крики, слёзы и рухнувшие надежды тех, кто нуждался в поддержке родных, а вместо этого — в спину нож.       Это была горькая правда жизни, от которой нельзя спрятаться или убежать далеко. Я это знала, понимала, что оно не отстанет, но всё равно продолжала мечтать о той жизни, которая могла бы быть у нас — мамы, папы и меня, если бы я не родилась таким ничтожеством, какое сейчас, чья самая главная проблема не только повышенная интровертность и пристрастие к вредным привычкам, но и низкая самооценка в комплекте с ненавистью к себе, перерастающей порой в некие приступы агрессии и бессильной злости.       Больше на себя, чем на окружающих меня людей, хотя они этого заслуживали. Не все, но многие из них неплохо бы смотрелись с оторванными языками и парой-тройкой гематом за всё, что делали на протяжении многих лет: доводили до слёз, до истерик, толкали на моральное дно, и благодаря им я оказалась на больничной койке в какой-то момент — рецидив старого хронического заболевания, которое, как мне казалось, осталось в далёком прошлом.       Но, видимо, нет.

* * *

      Иногда я себя действительно ненавидела, когда смотрела на себя в зеркало и старалась не заплакать от того, что там видела, как, например, по возвращению домой.       Из отражения всегда, из года в год, смотрело несуразное круглое лицо с жирными щеками, которые хотела убрать и делала для этого всё, включая самые жёсткие диеты, но попытки проваливались: они возвращались всё равно, служа хорошим поводом заняться самобичеванием получить в свой адрес кучу гадостей от окружающих. Глаза с короткими и не густыми ресницами, с лопнувшими капиллярами и тоской в их потаённой глубине, а ещё проступающие рёбра на теле и дряблая кожа на руках, куда я хотела нанести чернила татуировок, — отвратительно. Смотреть на это больно, но я обычно держалась, пусть на тонкой ниточке, мысленно ставила на себе крест и тяжело вздыхала, выпуская из лёгких воздух вместе с сизым дымом.       Противно. Неудивительно, что ни одному парню не приглянулась. Многие представители мужского пола смотрят на внешнюю оболочку, чтобы соответствовала требованиям и равнялась идеалу той девушки, с которой хотят быть, а что внутри у нас, по большей части, — без разницы.       Я изливала душу Цзыюй, когда мне было плохо, получая в ответ всё то же самое вместе с советами, один из которых запомнился: двигаться дальше, любить прекрасных девушек и ловить кринж с тупых мужчин, не понимающих иной раз, что, когда нам плохо, не нужно давить на больное ещё больше и попрекать нас в слабостях. Быть слабым — нормально, но только порой губительно, когда от собственной хрупкости и никчёмности, осознаваемой слишком хорошо, плачешь, тоскуешь по тому, чей образ знаешь только по фото и перепискам, въевшимся в глубины памяти и сердца, ночами не спишь, давясь от горечи рухнувшей реальности, представляешь счастливое будущее с той, кто любит не тебя.       Цзыюй меня не любила. Я знала это ещё с третьей переписки, когда та призналась, что «Есть один человек, прекраснее которого нет и не будет», а на мой вопрос ответила чётко имя, от которого меня подбросило в кресле, а обжигающий до этого горло американо из кружки вылился прямо на плед, образовав грязное коричневое пятно. Сяо Чжань.       Тот самый китайский актёр, чья улыбка похожа на кроличью из-за передних зубов, да и сам он похож на это ушастое создание, что не могло не умилять и в то же время не смутить.       Поначалу мне казалось это забавным, даже смешным. Мало ли, что это значило. Я фыркала, относясь к этому скептично, ведь это же так глупо — влюбляться в популярного актёра, на полном серьёзе, хотеть от него детей и не только, стать ему ближе, чем семье — дурка плачет, крыша едет. Но потом, с каждой последующей перепиской, через каждые три сообщения следовало чуть ли не признание в любви или эротическая фантазия Цзыюй и Сяо Чжанем в главной роли, и до меня дошло, что дело пахнет керосином. Tzuyu: Он такой красивый. Его тело идеально, голос — божественен. Он — Бог, красивее этого мужчины никого нет. Божечки, Моморин, он — синоним слова совершенство, я так его люблю! Плачу ˚‧º·(˚ ˃̥⌓˂̥)‧º·˚ Tzuyu: Мне никогда не стать такой же совершенной. Чжань никогда не посмотрит на такую уродину, как я. Даже о моём существовании не знает, хотя мы живём в одном городе! Ненавижу себя за это. Я ревную его. Ко всем. Ко всему Китаю, у него как минимум полтора миллиона поклонников!

Me: Ты ещё встретишь свою любовь, не стоит так убиваться

Tzuyu: Как ты не понимаешь?! Кроме Чжаня, мне никто не нужен!       После таких слов я невольно вздрагивала. Пальцы сжимали корпус телефона или теребили лисёнка на чехле, служащего неким антистрессом, но на меня он не действовал: я всё равно кривила лицо от давящего ощущения за грудиной, стараясь при этом перевести тему разговора в другое русло, а переведя — пыталась не думать об этом и не загоняться. Вдруг это всё несерьёзно, поболит и пройдёт. Это как ранка, на которую обычно дуешь и боль облегчается, а там и вовсе заживает.       Наивная дура.       Слепая вера. Это всё, что мне оставалось делать, проживая свою жизнь в одном не спешном ритме: подъём в семь утра после двух-трёх часов сна, дополнявших сбитый режим, как и привычный кофе вместо нормального завтрака; университет со своей рутиной, кружившейся вихрем из студентов в коридорах и скучных лекций от не менее нудных преподавателей, заставляющих каждое слово записывать, объяснив ещё в самом начале учебного года, что это обязательно зачтётся на приближающейся с каждым днём сессии.       Готовиться к сессии как адекватный человек — что это? Не для меня, не для Хираи Момо, ебанувшейся в край, раз даже это я не была в состоянии нормально делать, слушая господина Туана в пол-уха и витая в своих тяжких размышлениях, сдавивших голову своим весом, отчего было душно и я задыхалась. Но уже морально, кривя лицо на всё движимое и нет, раздражаясь буквально со всего, даже с Юты, чьи обиженные глаза врезались в память, когда огрызнулась на попытку помочь, а точнее — записать меня на приём к знакомому психологу. Ушёл сердитым, голову высоко поднял, не стал меня ждать, чтобы вместе пойти домой, а я, чувствуя себя полной дурой, досиживала потоковую лекцию. Место Накамото рядом, слева от меня у окна, сквозь которое пробивались лучи осеннего Солнца, пустовало, источая холод от деревянного стула, отчего мне было до мерзотного неуютно.       Я чувствовала удушающую пустоту.       И одиночество.       Но совсем не так, как привыкли описывать это слово, опираясь на смысл «когда совсем никого нет рядом».       Нет.       Словно тебя окружает огромная толпа, но при этом ты сам словно за пуленепробиваемой стеной, в которую стучишь руками, разбивая кулаки, и не получаешь ответа. Просто обходят стороной, не оборачиваются, демонстрируя равнодушие к твоему обществу и явным проблемам.       А ещё я чётко ощущала взгляд Чхве Ёнджэ, прожигающий мою спину синим пламенем костра. Так совпало. Лекция с другой группой, так вышло, история родного края. Странный предмет, значения которого я не понимала, как и то, зачем он нам, студентам с журфака, на втором курсе, всё уже давно в прошлом году пройдено. Ещё одна тысяча к человеческой глупости и карме с неудачами.       — Таким образом, политика трёх «всех» всё ещё остаётся предметом дискуссий, как бы вы там лица не морщили, — голос преподавателя Туана доносился до меня как сквозь вату и ударил по ушам, когда прозвенел звонок, оповещающий об окончании лекции, можно выдохнуть. — Следующая пара у нас с вами во вторник, к тому времени настоятельно прошу подготовить конспект на сегодняшнюю тему — будет небольшая проверочная работа, которая покажет уровень ваших знаний, — студенты, не успевшие покинуть аудиторию, в один голос простонали: никто не хотел писать семь, а то и более страниц, но и неуд тоже никого не прельщал.       Поэтому единственный выход для них — это смириться с неизбежным и выполнить то, что требуется.       Мне было фиолетово на эту лекцию, на конспект и подавно, лишь одно большое «ничего» из восприятия, перешедшее за считанные секунды в чувство вины и толику настороженности от шагов за спиной, заставивших остаться на месте. Не надо поворачивать голову, чтобы понять, кого это принесло: среди моих знакомых только от Чхве за километр разило ванилью, от приторности коей хотелось иной раз вывернуть желудок наизнанку прилюдно.       Но не прошёл мимо, как глупо понадеялась, чувствуя кожей чужое обжигающее дыхание на затылке, где волосы, казалось, встали дыбом от странной смеси ощущений, граничащих между фантомной болью и липким страхом.       Было хреново до ужаса, и в который раз я пожалела, что друг не рядом: в его присутствии Ёнджэ не подошёл бы, боясь, что кулак Юты ещё раз встретится с его глазом и оставит приличный синяк. Как в прошлый раз.       Когда меня морально растоптал, уничтожил, а на трупе с радостью станцевал ламбаду, унизив напоследок, Чхве поплатился спустя пару часов, и отделался не столько физической травмой, сколько моральной: эго мужское задели, у многих на глазах ударив, а тот даже отпор дать не смог. Помню, было тогда в глазах, занёсшего с целью ударить во второй раз кулак, Юты что-то демоническое, отталкивающее, вместе с улыбкой безумной наводящее на мысли не приближаться к этому парню ни на метр, и до недавнего времени кореец держал дистанцию.       Но что изменилось сейчас? Отсутствие рядом моего неизменного товарища? Или, может, что-то такое в моих глазах, кричащее «Не подходи!», воспринимаемое многими в точности да наоборот?       — Как жизнь молодая, Хираи? — моя фамилия из уст этого парня звучала как-то непривычно, с долей плохо скрытой, но всё же грубой насмешки, от которой пальцы вцепились в рукав толстовки. — Да не трясись ты так, я не кусаюсь, если только понадкусываю, — улыбка ничего хорошего не предвещала, даже заставила крупно вздрогнуть, тряхнув головой, и тут же взять себя в руки.       — Ты что-то хотел? — проговорила прямо, чётко и по делу, не обращая внимание на вопрос, не смея растрачивать слова на этого человека, вызывающего прямо сейчас желание выйти в окно, лишь бы рядом с ним не находиться. Хотя раньше хотелось совершенно противоположного. Дура ты, Хираи, просто набитая дура, идиотка без инстинкта самосохранения. — Или говори, или уходи, ведение бесед — последнее, что мне сейчас хочется.       — Какие мы недружелюбные стали, — цокнул он языком, и я с трудом придержала порыв возвести глаза к потолку и побыстрее убежать из почти пустой аудитории. — Я по делу пришёл: передай своему дружку, что всё в силе. Он поймёт, о чём я.              — Хорошо, всё передам. Ну, до скорого, — противиться и возмущаться смысла не было, поэтому я кивнула и, развернувшись на каблуках, направилась к выходу, не желая больше здесь находиться. Но в традициях самых клишированных историй достигнуть намеченной цели мне не дали. Слишком уж резким был выпад Чхве, чьи руки обвились вокруг моей талии и без какого-либо предупреждения дёрнули вбок и впечатали во что-то твёрдое, поразив поясницу и правую часть спины болью, прокатившуюся сверху-вниз из-за столкновения с партой, на которую я тут же присела чисто по инерции. — Какого чёрта?!       Это было ненормально, за гранью моего понимания, отказавшегося принимать то, что делал Чхве Ёнджэ. Приблизившись достаточно, чтобы ваниль ударила по рецепторам с новой силой, образовав в горле едкий огромный противный ком, который не проглотить, потому что тяжело, не выплюнуть, потому что это мерзко и горько, склонился так, чтобы дрожь охватила с ног о головы; чтобы впиться в мои глаза своими, пригвоздив к месту взглядом, в котором играло целое пламя.       Но не то пламя, о котором можно сказать «Страсть», совсем иначе: то, что пугало, отталкивало на расстояние пушечного выстрела и навевало на мысли о побеге. То, отчего замереть можно, чувствуя себя глупым кроликом перед зрачками удава, готового перекусить парализованной от ужаса добычей. Да что уж тут говорить, глупее пойманной меня, не способной даже ударить, никого в аудитории и не было, за исключением ещё и корейца, мотивы которого — тёмный лес.       В глазах Ёнджэ — огонь дьявольский, в котором сгорала без остатка, не смея отвести взгляд куда-то в сторону, даже на ту лепнину на стене, называемую господином Туаном «искусством», я была не в силах глянуть. Потому что страшно и немного больно: его руки, что до этого находились по обе стороны от меня, скользнули выше, очертив скрытые мелкой сеточкой бёдра, по которым тут же прошлись мурашки из-за контраста температур, скользнули по талии выше и грубо, до слабого вскрика и едкой боли, сдавили запястья, заставив с широко распахнутыми глазами посмотреть прямо на это лицо, раньше считавшееся мною красивым, а сейчас…       Сложно говорить, когда не знаешь, что с тобой сделают через несколько секунд.       — А ты ещё не поняла? — с презрением прошипел мне прямо в лицо Чхве, но я, силясь отпрянуть, делала только хуже: хватка крепчала, глаза одногруппника пожирали меня, проникали под кожу и раздирали капилляры до жжения и чувства скользящей по венам патоки страха и безнадёжности, отпечатавшихся в радужках напротив. — Ну да, куда уж тебе с твоими-то мозгами. Мелкая уродливая сука, думала, твоему ёбырю сойдёт всё с рук? Ошибаешься, ещё как ошибаешься.       — Да что тебе нужно?! — голос не должен был предательски так дрогнуть, но всё же дал трещину вместе с выдержкой, которой и так почти не осталось, но маленькая девочка внутри меня ещё глупо на что-то надеялась, что всё образуется, что этот страшный дяденька скажет, что всё это лишь не смешная шутка и отпустит.       Но Чхве и не думал, упёршись рогом и продолжая давить, решив, видимо, сломать кости, чтобы знала: это всё было ошибкой.       Не надо было поступать на это отделение, находить в толпе прекрасное лицо и западать на него, не вглядевшись вглубь этой самой телесной оболочки, зовущейся душой, которая вряд ли у Ёнджэ имелась, не стоило признаваться в чувствах, решив, видимо, покончить со ставшим ненавистным одиночеством, забыв, что от этого можно вогнать себя в эту тяжёлую пропасть ещё глубже.       — От тебя — ничего, что вообще можно взять с такой как ты? — презрением в голосе можно спокойно замораживать океаны — его хватало с лихвой, чтобы почувствовать себя ничтожеством. Куклой, которую можно спокойно дёргать за ниточки, ведь знаешь, что она ничего не сделает. Она же не Юта Накамото, не ударит человека, крови боится, давления со всех сторон не переносит, лишь скулить может, ждать, пока либо не спасут, либо не убьют окончательно.       «И ты называешь себя нормальным человеком? Слабачка ты, Хираи Момо, просто мразь, раз не можешь сопротивляться такому человеку, как этот Ёнджэ. Как тебя Земля носит? Как ты сама себя терпишь? Как люди тебя терпят? Только себя жалеть умеешь и за спиной прятаться, сдохни, сдохни, сдохни…»       Мысли.       Я искренне ненавидела их в такие моменты. Их было много. Они вертелись в голове с бешеной скоростью и били по больному; по тому, что я так отчаянно терпеть не могла — жалость к самой себе, неумение давать отпор, лишь огрызаться с родителями могла, потому что привыкла уже делать это с тринадцати лет, а от людей шарахалась, обходила их стороной.       И сейчас поплатилась: тупик, деваться некуда. А внутри, однако, ураганы бушующие какие-то, в горле комок мерзкий, я банально задыхалась, старалась подавить в себе, но на все мои попытки организм решил послать меня подальше, выдав тихий всхлип, сорвавшийся с приоткрытых губ, которые я немедленно сжала в тонкую линию и задержала дыхание, пока воздух не закончится в лёгких.       Говорят, такая терапия помогает. Вот только от чего помогает? От преждевременного кашля, который рано или поздно начнётся? От воплей, заглушаемых липким чувством страха, циркулирующего по крови вместе с адреналином и подхватываемой попутно паникой?       — Мне нужен твой дружок, он наивно полагал, что его выходки сойдут с рук и не понесут за собой последствия. Как бы не так! И ты, Хираи, поможешь!..       Ёнджэ уже не говорил, а практически кричал мне в лицо, требовал, чтобы я привела сюда Юту всеми силами, иначе всё будет только хуже и я поплачусь за то, что вообще родилась на этот свет. А я лишь молча смотрела на этого человека сквозь упавшую на глаза чёлку и пыталась дышать нормально, гася в себе панику, вышедшую на новый уровень, едва рука парня взметнулась вверх и обрушилась на меня, отчего мир на какой-то миг резко потерял чёткие очертания.       Это было больно. Скорее, даже морально, нежели физически, хотя и здесь всё превзошло ожидания: щека горела от пощёчины, звон которой продолжал стоять в ушах и давить на виски отбойным молотком, а перед глазами мелькали чёрные точки, мешающие разглядеть парня, чьи руки, казалось, готовы были раздавить и ранить нещадно. Резко, перекрыв полностью кислород, сжали шею, окончательно разрушив всё то хрупкое, что так отчаянно билось внутри, рвалось на свободу до хрипа, срываемого с губ с каждой пролетевшей секундой.       Ненавижу всё это. Ненавижу Чхве Ёнджэ. Ненавижу.       А что толку до ненависти, если даже она здесь бессильна?       На ней далеко не уедешь, океаны не переплывёшь — только задыхаться будешь, судорожно хватать воздух ртом и ощущать отвратительный спектр из всего и сразу. Чувство, будто тебя заживо жгут, окунают в солёный океан, чтобы вновь облить бензином и бросить спичку — вспыхнет мгновенно и обрубит существование на корню. Страх.       То, что я контролировать не в силах, как бы не старалась. Смысл храбриться испарился, Ёнджэ источал яд вокруг себя и убивал, проникая своими парами в вены, удушающий захват только подливал масла в огонь, делая хуже втрое. Дышать трудно, а пространство ускользало по миллиметру, как и силы медленно покидали тело, не давая сосредоточиться на единой конкретной точке на стене.       Вперёд. Давай, ты же этого так хотел, да? Пусть исполнится твоё желание, а в этом мире останется на одну ничтожную и уничтоженную меньше. Никому такие люди не нужны, кроме как психиатрам, да и тем плевать на чужие чувства, лишь бы излечить недуг, убивающий пациентов.       Только вот кто виноват в том, что в большинстве случаев пациент — это и есть один сплошной недуг, уничтожить который следует на корню.       А в голове-то ведь что-то щёлкнуло, кажется, это всё чёртово сумасшествие, раз перед глазами возник образ той, к кому тянет меня, но в то же время понимание чёткое: я не нужна никому. Я не нужна Цзыюй. Никак. Даже по-дружески. Рядом с ней явно есть те, кто в десятки раз дороже, а тут я ещё со своими переживаниями.       Это скоро закончится, потерпи.       И когда казалось, что воздух окончательно исчез из лёгких, а тьма накрыла своим спасительным коконом из объятий, чтобы провалиться в волны чёрного океана с головой, спасение пришло и вытянуло на свет.       Громкие крики стояли на периферии, звуки борьбы проникали в уши медленно. Всё, что оставалось — вбирать по крупицам судорожно воздух, хватаясь за горло в попытках прокашляться и глотнуть хотя бы чуть-чуть: шею саднило, а слезящиеся глаза силились разглядеть хоть что-то, что помогло бы сориентироваться в пространстве.       Но единственным ярким пятном выделялись только волосы Юты, появление которого сопровождалось бесконечным потоком ругательств, помноженным на звуки ударов, отдающихся в ушах настоящей какофонией из всего и сразу, создавая ощущения нахождения в шуттере с элементами ужастика.       — Увижу тебя рядом с ней ещё раз, клянусь — сломанным носом, как в прошлый раз, не отделаешься, — оттолкнув от себя Ёнджэ, чьё лицо напоминало кровавое месиво, так ещё и искорёженное безумной улыбкой, вызывающей желание сбежать как можно дальше, Накамото повернулся ко мне и с беспокойством принялся вглядываться в моё лицо, видимо, стараясь найти ответы, которые я сама не знала, не понимая ситуацию в целом. — Мартышка, ты цела? Эта тварь ответит за всё, что сделала.       А что тут отвечать? Ничего не получалось: ни полноценно вдохнуть, ни выдохнуть, не сказать — я задыхалась, стискивая себя руками и жмурясь, окутанная мурашками и холодом, сменявшимся жаром. Лишь кивок — ответ на вопрос, попытка выбраться на воздух и сбежать подальше, или лучше.       Потеряться в тепле Юты, в разлёте ключиц, в дурманящем запахе, успокаивающем лучше любых антидепрессантов. Для кого-то это было глупым, но для меня, придурочной, никого лучше Накамото на данный момент не существовало. Ни Ёнджэ, бормочущего проклятия, ни названивающей матери, чьи звонки я игнорировала с утра, зная заранее, что дома будет новый скандал, и он не закончится для меня чем-то хорошим.       Будет много слёз, криков и ругани, но всё потом, не сейчас.       Сейчас весь мир казался огромным, странно кружащимся американскими горками, словно в моём организме вместо крови наркотики, а вместо сердца — рваная рана: слишком болело между третьим и пятым рёбрами, вся грудная клетка зудела под толстовкой, украденной у друга из шкафа без задней мысли ещё месяц назад.       Знала бы заранее, что случится подобное, — украла бы раньше, под ворчания с обещанием надрать мне пятую точку и отправить посылкой к Цзыюй. На перевоспитание. Знала бы заранее, не позволила бы Накамото сказать так, как сказано месяц назад было.       Страдать бы пришлось меньше в разы.       Юта с тяжёлым вздохом улыбнулся. Вяло, болезненно, стискивая мои щёки ладонями, поднимая лицо так, чтобы смотреть в мои глаза, заволоченные пеленой слёз от болезненных ощущений под грудью и в голове, где пульсацией в висках бил кто-то не очень умный в гонг, перемешивая разум до состояния каши.       Я — не я. Так кто же я? И что теперь мне делать?       Плыть куда-то мыслями, прощаясь с реальностью. В сторону повело внезапно, ладони вцепились в край парты, но это не особо уберегло от падения вбок навстречу с истоптанным сотней ботинок напольным покрытием, кажущемся размытым песочно-пыльным разводом бензиновой лужи под крики Юты.       Это было последним, что услышано было перед погружением в темноту.

* * *

      Открывать глаза я не собиралась, как бы не пищали приборы под ухом, а в сонном царстве, не воняющем хлоркой, медикаментами и спиртом, мне нравилось проводить время больше, чем осознавать реальность того места, где я оказалась, частично помня события трёхдневной давности.       В больнице.       Не сказать, что я была удивлена или напугана. Скорее, я догадывалась, что рано или поздно попаду сюда, а вот своими ногами или нет — не так уже важно. Я уже здесь, на одноместной койке, в пижаме с забавными мишками, словно ребёнок, а не студентка, что отчасти было милым и даже забавным.       Достаточным для крошечной улыбки, окрасившей лицо впервые за те дни, аж больно до зуда в локтевом сгибе, взглянув на который, я скривила лицо при виде очередной капельницы то ли с физраствором, то ли с лекарством, — капали третий день с того момента, как я оказалась в палате терапии, где вокруг меня суетились врачи, спорили, выявляя диагноз и беря у меня различные анализы.       Лишь сегодня ко мне пустили в палату Юту. Взволнованного, с недосыпом и огромными синяками под глазами. Смотреть на него было больно, как и понимать, что причина такого состояния — я, и никто больше. Только я, всегда я, включая Тэёна, доводила рыжего до бессонницы, недовольства на лице и агрессивного желания послать всех далеко и надолго.       — Ты хочешь, чтобы я седыми волосами покрылся, мартышка! — сразу и сходу начал Накамото, пересекая порог палаты и плюхая на тумбочку пакет с апельсинами. По крайней мере там не было тонны кирпичей, на том спасибо. — Ты напугала меня, когда сознание потеряла тогда, я уж думал всё — пиздец тебе. Что врачи говорят?       — Пока ничего конкретного, но, возможно, это ещё не онкология, — врать я не стала, признаваясь честно в том, что врачи не до конца определились с моим диагнозом, но чутьё подсказывало, что продержат меня здесь дольше, чем я планировала. Но даже так… я готова ко всему. Морально. Или я так просто старалась убедить себя в этом, оттягивая неизбежное. — Какие-то новости есть?       Про родителей я не спрашивала. Они не связывались со мной эти три дня, не приходили, не пытались даже узнать о моём состоянии — настолько им всё равно было, где я и что со мной. Я не удивлена. Наверное, они полагали, что я шлялась непонятно где и непонятно с кем, показывая свой мерзкий характер, чтобы привлечь внимание или позлить, вывести на эмоции. Если так, то пускай — наказание отменное они придумали, своим холодом опуская меня в яму, откуда я долго ещё не вылезу.       Юта помолчал. Глаза из-под чёлки сверкали чем-то несвойственным ему. Чем-то, напоминающим болезненное сожаление и тягу извиниться, чего за другом не замечалось мной ни разу, словно натворил что-то, за что ему стыдно, а меня это ударит болезненнее всего.       — Не молчи. Пожалуйста, не молчи, — извернувшись так, что почти падала с кровати, я дотронулась до его тёплой ладони, накрывая её пальцами. — Накамото, прошу. Я же вижу, что-то не так, ответь мне… Юта!       Говорить было больно, но больнее было кричать, стоило увидеть то, что так отчаянно пытался скрыть Накамото от меня, когда с тяжёлым сердцем протягивал мне телефон, открывая переписку с Цзыюй, где сквозь двадцать пять сообщений замыленными от слёз глазами удалось разглядеть следующее послание. Tzuyu: Моморин, ты не поверишь! Я познакомилась с такой потрясающей девушкой! Она такая классная и я, походу, влюбилась! Взаимно!!!       И фотографии. Много, много фотографий, на каждой из которых запечатлена Цзыюй в карикатурно весёлом, до безобразия искреннем экстазе в обнимку с тонкой, какой-то даже хрупкой фигуркой брюнетки, чьи короткие волосы за уши убраны, обнажая внимательные «оленьи» глаза, пухлые губы и аккуратный нос с колечком пирсинга на крыле среди обилия родинок и веснушек.       Ю Чонён.       Судя по подписи, часто мелькающему имени по десять раз за эти двадцать пять сообщений, та самая девушка, с которой Цзыюй настолько весело, что даже не поинтересовалась, как мои дела, всё ли в порядке и насколько мне плохо по шкале от одного до бесконечности.       Я настолько надоела ей, не так ли? Настолько мои рассказы, больше напоминающие простые жалобы на жизнь, осточертели?       Или дело в том, что мы ничего друг другу не обещали? Никаких отношений между нами не было, кроме дружбы с моей молчаливой надеждой на что-то большее, никаких клятв верности. Только общение, бесконечный поток переписок и бытие простой жилеткой, куда можно плакаться в моменты невыносимости и пройти мимо, будто ничего не было.       Не было вывернутой наизнанку души, потока слёз и нескольких разговоров по видео, ощущавшихся будто общением вживую с собеседником не на расстоянии нескольких тысяч километров, а в метре друг от друга, осязаемым и тёплым, как спокойствие и часы сна под пледом.       Не было истерик в три часа ночи, её слёз, делающих мне очень больно, как эти сообщения сейчас выворачивали наизнанку, заставляли задыхаться и стараться не рыдать. Не сейчас, не при Юте, потому что стыдно и тяжело показываться ему ещё более отвратительной, чем на самом деле было.       — Дыши, Моморин, дыши, — его шёпот не успокаивал, наоборот, разжигал пожар внутри меня, плавящим органы в кашу, мозги превращающим в свалку из бесполезных мыслей, никому не нужных также, как я себя ощущала. Ни родителям, ни Цзыюй, ни Юте. А зачем ему я, если он заслуживает кого-то гораздо лучшего? Кто не ноет, не плачет, может улыбаться и не мёртв внутри. — Дыши, блять. Кто ж со мной проклинать Тэёна будет, а? Кто мой лучший друг, если это не ты? Господи блять, я тебя любой люблю и принимаю, только перестань сырость разводить! — ладонями по плечам, на запястья, оттуда на щёки, чтобы вытереть слёзы и дотронуться губами до лба, а новый поток сырости по щекам на подушки и одеяло, когда кое-как, игнорируя капельницу, я перелезла на его колени, всем телом вжалась и натурально завыла, пряча лицо в приятно пахнувшей одеколоном шее.       Кто, кто… Точно не я.       Говорят, время лечит, а не калечит, убивает раковые клетки, а не множит их десятикратно, превращая в злокачественные новообразования, поражающие организм на корню.       Не со мной. Никогда не срабатывало и не сработает в этот раз, поразив в самое сердце больше диагноза, который врачи всё же поставили, огорошив хронической обструктивной болезнью лёгких второй стадии, а её, насколько я знала, полноценно вылечить нельзя. Она будет прогрессировать со временем, воспалительный процесс можно только заглушить при соблюдении рекомендаций.       В первую очередь отказаться от источника одновременного успокоения и всех проблем — от курения, что не радовало, раздражая безвыходностью положения, но деваться было некуда.       Затем — физиотерапия, санаторно-курортное лечение по назначению врачей, постоянное обследование и минус стипендия, которая будет уходить на всё это, раз родителям неинтересно, что со мной произошло.       Всего лишь «мама, у меня рецидив той самой болячки, которая, как мы думали, ко мне никогда не вернётся», или «мама, твоя дочь всё же бисексуальна, но её любовь к девушке мечты оказалась безответной и канувшей в небытие, а члены её вряд ли в ближайшее время заинтересуют».       Или всё прозаичнее.       Мама, твоя дочь оказалась настолько дурой, что сама всё до такого довела и пришла к выводу, что жить может быть достаточно трудно, чтобы всё это вывозить самостоятельно, но язык не поворачивается о помощи попросить, даже если наши отношения когда-нибудь наладятся.       Взять себя в руки и разорвать связи с Цзыюй у меня не вышло. Не смогла, отвечая на сообщения также, как и всегда: смайликами, смехом в голосовых, стикерами, стараясь радоваться за развивающиеся отношения с Чонён, но не всё так просто.       Смотреть на фотографии, слушать, какая Ю Чонён прелесть, солнышко, заботливая и так далее, было выше моих сил, но я почему-то терпела.       По привычке, наверное, не надеясь уже ни на что.       Да и смысл уже верить в лучшее, если наше совпадение на девяносто восемь процентов пересилили те самые злосчастные два.       А Юта…       Юта просто такой же страдающий от неразделённой любви к Ли Тэёну, тому самому идиоту, взявшего в привычку то трубки бросать, то написывать мне во время их ссор и интересоваться делами Накамото, что в какой-то степени разбавляло скуку и стирало слёзы после переписок с Цзыюй, переставшей мне звонить по моей инициативе.       Не стоит ей видеть меня, а мне — её, иначе не сдержусь и огорошу признанием во всём, что на душе давно лежит, а это испортит всё, на чём держались остатки моей нервной системы, возможность цепляться за человека, которому я не нужна так, как хотелось мне.       В противном случае мой мир перевернётся и я останусь одинокой онлайн, где почти сконцентрирована большая часть моей жизни.

* * *

Tzuyu: Ты точно в порядке, Моморин? Я же чувствую, что-то не так!       Именно от таких сообщений хотелось выть, на стены лезть и удалиться из Интернета. Из-за того, что все деньги уходили на таблетки, более тёплую одежду и посещение врачей, я чувствовала себя более подавленной, но старалась не показывать, что по стобалльной шкале мне отвратительно на все двести.       Видимо, актриса я, действительно, никудышная, раз Цзыюй почувствовала что-то по моим обычным сообщениям и заинтересовалась моим состоянием, далёким от идеала, к которому стоило стремиться, становясь лучшей версией себя.       Курить тянуло страшно, а после общения с ней — вдвойне хотелось нарушить запрет и снова окунуться в никотиновую зависимость, лишь бы перебить ломку от контактов с человеком, далёким от меня.       Но я держалась. Держалась на честном слове, данном в первую очередь себе, что я продержусь, если хочу жить, а не умереть так рано, как хотела когда-то в импульсивном порыве всё прекратить.       Пусть даже тянуло на тот свет в перерывах между кашлем с трудно отходящей мокротой и одышкой, впивающимися в запястье ногтями и истерикой, накрывающей во время панических атак, ставших частыми гостями в моей жизни. Пугающими настолько, что к проблемам с лёгкими прибавились проблемы со сном, дёргающийся глаз и трясучка с походами к психотерапевту, куда тоже уходило достаточно денег.       Всё в моей жизни упиралось в деньги, а повышенная стипендия за учёбу всё равно не могла все расходы в полной мере покрыть. На работу меня без диплома об образовании не брали, а если брали куда, то платили мизерные суммы за тяжёлый труд, что меня в целом не устраивало, и другого выхода не оставалось, кроме обращения к матери, которая, к моему удивлению, стала более… терпимее. Будто видела, что со мной происходило за закрытыми дверями комнаты, каждый приступ пробирал её до глубины души, как и меня, и что-то пробудило в ней теплоту, которой не хватало мне так долго.       Но это не означало признаться ей в сокровенном и стать лучшей подружкой, как во многих семьях происходило. Некоторые вещи оставались глубоко внутри меня, поделиться ими — испортить отношения в силу устойчивых жизненных установок родительницы, и я молчала, изливая мысли в дневник, который закрывался на ключ и прятался в плюшевого медведя. Подарок Юты на двадцать второй день рождения тут оказался весьма кстати.       Но Цзыюй… С ней было сложно.       Встречалась она с Чонён, а всё равно писала мне. Спрашивала о моём самочувствии, как мои дела, а я стремилась давать ответы, какие она желала услышать, пока в какой-то момент не призналась во всём, что со мной происходило эти месяцы. Возможно, хотелось просто излить душу кому-то живому. Возможно, это просто старая привычка, вставшая комом в горле в очередной раз, а возможно и то, что я не могла больше держать в себе накопленный груз из переживаний.       Рассказала и про чувства к девушке, не называя её имени. Просто к девушке, потому что боялась потерять, хоть и понимала, что мне не светит. Бессмысленный бег по кругу за собственным хвостом, не иначе.       А она поняла всё. Сразу же, как я открыла рот, поняла, кем была та особенная девушка, к которой у Хираи Момо чувства, и она с ума сходит из-за того, что не призналась раньше, не собираясь портить подобие дружбы, лишь бы удержать важного человека онлайн и не остаться в дураках.       Как наивно с её стороны.       Партия заведомо оказалась проигранной, я в дураках очередной раз, а Цзыюй без меня точно лучше будет: пропала на неделю после моих сообщений, после себя оставив пустоту, не означающую облегчение.       Тяжесть, пустоту в покрытых мокротой лёгких, порыв закурить и разреветься, но паническая атака на глазах матери всё испортила.       Жалко, не правда ли? Естественно, я жива, но по ощущениям меня давно убило физически и морально, распилило пополам и по асфальту раскатало грузовиком. Задыхаясь больше от слёз, я хотела одного: прекращения, понимания, другого отношения меня самой к себе, чтобы воспринимать этот мир гораздо проще.       Без ненависти к себе, загнанного взгляда и тяжких мыслей в черепной коробке.       Возможно, я всё же исцелюсь когда-нибудь и научусь ориентироваться в пространстве без помощи Юты, Цзыюй простит меня за мои чувства, и я не умру так глупо до тридцати от очередного приступа.       А пока — одиночество в онлайне светит ярким маяком в пространстве, и в реальности удушающая приступами кашля пустота.