Переломный момент

      Девичьи пальцы касаются цветных проводов, обхватывая их фалангами и чуть потянув на себя. Лампочка внутри компьютерного блока блекло загорается, а сама система начинает глухо жужжать. На бледном лице девушки отражается улыбка, как только она видит, что всё вновь пришло в нормальное рабочее состояние.       Со стороны она слышит довольное хмыканье в седую бороду, пока из знакомых губ, рассеченных шрамом, торчит папироса.       — Неплохо, — девушка довольно вскидывает подбородок, но закон подлости нагло своими руками лезет в провода, накидывая пыль и вызывая кроткое замыкание, от чего мышиного цвета волосы Уинтерс встают дыбом, и та отключает блок от электричества, опасаясь возгорания. Рефлекс сработал на ура, и дело обошлось только парой искр.       — А вот теперь уже плохо, — Карл лишь сильнее растягивает ухмылку, и Розмари на это уже реагирует раздражённо.       — Дерьмо, — шипит сквозь зубы та, пока руки чешутся от желания ударить по технике, чтобы та наконец работала. И Роза уже замахивается, да только рука мужчины ее останавливает на полпути, зафиксировав в одном положении.       — На него руку не поднимай, он не виноват в том, что его притащили с помойки, — девушка фыркает, поскольку Гейзенберг ее уже успел наградить прозвищем «собирательница дерьма». Возмутило это не только саму Розу, но вдобавок ещё и Мию, и Карл оказался один против двух женщин. Где-то он это уже видел.       — Ты сам на фабрику таскал всякий хлам, — Розмари пытается выдернуть руку из чужой хватки, но той удается лишь вдохнуть полной грудью сигаретного дыма, и от этого закашляться. Вылитый Итан.       — Но я из него хотя бы что-то полезное делал, — инженер почувствовал, как с каждым словом опускается до уровня Розы. Конкретней, до уровня подростка.       Роза достаточно ловко подключает вторую руку, но ту тоже ловят, а там смирно заставляя сидеть на полу, да вникать.       — Учись, пока я жив, — Уинтерс недовольно бубнит под нос, но проглатывает все свои слова обратно, когда рядом с ней начинают все металлические детали. Гейзенберг мастерски владеет своей способностью, пока железо лишь повинуется каждой работающей мышце его тела. Девушка наблюдала за этим всю свою сознательную жизнь, и для нее это уже должно быть обыденно, что на уроках по контролю способностей, что в повседневной жизни. Но как и тогда, в глазах блеклым отражением виднеется все происходящее что наяву, что в ее голове. Видя это каждый раз, Розмари хочет так же научится обращаться со своими силами на «ты». Из нее плещет сила более разрушительная, что иногда сдавливает грудную клетку и выливается наружу в виде слез, из собственной неуверенности из страха.       Но Карл не тот человек, который даст салфетку. Он даст ей вытереть слезы наспех о свой плащ, не раскошеливаясь на сантименты, а начиная гнать по второму кругу, который должен уже быть легче, нежели чем первый. Розе передалось то упорство — вижу цель, не вижу препятствий — от Итана, осталось только развить его до максимума, чтобы девушка могла с этими препятствиями справляться в чистой импровизации. Направлять большую часть энергии в нужное русло, в свои руки, которые так же смогут подчинять себе. А остальное можно и топить в алкоголе. И это пошли жирные минусы, касающиеся их общения.       Гейзенберг требовательный наставник, но не строгий. У него свободолюбивый, а значит бунтарский характер, будто до сих пор переходный возраст не миновал. С взрослением Розы перестал фильтровать слова, но под давлением Мии младшая может их только выдавливать в пол голоса. Мия, как мать, вообще против губительного влияния Гейзенберга на свою дочь, но ограничить, и уж и тем более прекратить их общение все равно нельзя. Карл все же все пятнадцать лет рядом с Розой прожил, иногда позволял в зубы совать сигару, читал ей что-нибудь на немецком, а девочка наивно полагала, что это папа Карло — как она его в шутку и так же наивно иногда называла — опять ругается.       Особый ажиотаж начался с прихода в школу. Розмари уже могла грубить своим сверстникам, не боясь, что ей за это дадут по губам, плевалась на немецком, ее все равно никто не поймет. Но вот уже один раз пошла наперекор всем стереотипам о хрупких девочках-школьницах, напав на своего одноклассника и разбив тому висок. Но Уинтерс вместе с Гейзенбергом тогда взволновало немного другое, ведь висок и сотрясения мозга вещи поправимые. А если Роза использовала на эмоциях свои способности во вред? Интрига хранилась долго, но в итоге себя не оправдала. Ответ оказался отрицательным. И Мия долго не могла поверить, что сейчас ей придется устраивать нравоучительные беседы не только Розе, но и Карлу. А инженер явно твердо был убежден, что даже баба при должном характере может дать пизды (прямая цитата). И в случае Розы тут вообще вопросы должны отпадать.       Розмари ведь знала, что мужчина ей далеко не родственник, а тело настоящего отца гниёт в могиле, но связи между собой и землёй она не чувствовала, той нити, связывающая мизинцы, никогда и не было. Лишь только ненадолго отключилась от мира, чувствуя, как свет заливает все вокруг.

***

      В одной только комнате стоит шум из множества детских голосов, топот маленьких шажков, которые направляются прямиком в объятья своих родителей. День детсада приблизился к концу, как только заходящее за горизонт солнце окрасило небо в выделяющиеся багровеющие тона.       Только одно исключение сидит за столом, цветной пастелью черного цвета тщательней вырисовывая горб, траурные одеяния. Черный откладывают в сторону, вновь беря в руки светло-серый, чтобы закончить последние штрихи. На свадебном платье куклы остались пробелы, как и на бледной коже огромной зубастой женщины с черным закреплённым бутоном на груди, который в итоге детские пальцы облегчили, нарисовав просто неровный круг и закрасив его. Белые ладошки на коротеньких ручках горбатой амфибии. И грязный зелёный цвет, обводящий все нарисованное в один круг.       Девочка радостно хлопает глазами, держа в руках законченный рисунок. Поворачивается на зов ее матери, и так же кидается ей в объятья, случайно смяв бумагу в ладошках от переизбытка чувств.       — Где твои вещи, Роза? — спрашивает у дочери женщина, но девочка лишь протягивает маме свой рисунок.       — Смотри, мам, они же как живые, правда?! — четырехлетняя малышка выглядит явно счастливо. Правда, старшая такой радости не разделяет, разлечив среди детских размашистых каракулей неестественно огромного роста женщину в шляпе с широкими полями и с бокалом кроваво-красного вина в руках, небольшую фигуру; полностью облаченную в чёрное, а в ее руках маленькую девочку в свадебном платье и серой кожей; и нечто, отдаленно похожее на человека, с белым лицом и черной одеждой, по форме тела больше напоминающий крупный камень.       В сердце явно что-то защемило.

***

      Сегодня погода явно не подошла под обстановку. Солнце слишком активно светило, пытаясь закрасться лучами и припечь все, что попадется. Но голова так и остаётся без света, из-за чего куча мыслей копошатся в темноте, подпитываясь мраком.       Розмари терпит это, потому что не может по другому. Сегодня День Рождения ее родного отца, и не прийти было бы для нее непростительным. Хоть с каждым годом тут ничего не меняется, абсолютно. Могила по истине жуткое место, где как будто время остановилось. Лицо человека на надгробии никогда не стареет, и смотрит на тебя постоянно одним и тем же взглядом. От камня веет холодом, поэтому Роза убирает руку, лишь садясь на колени, чтобы быть на одном уровне с надгробием. Девушка ничего с собой не взяла, поэтому сидела с пустыми руками, теперь смяв под ладонями такую же холодную, как и камень, траву.       Уинтерс убирает прядь серых волос за ухо, поправляет кепку на голове, и нервно закусывает губу. Слова для этой могилы закончились ещё два года назад. Да и она никогда не знала, что можно сказать тому, которого ты не помнишь. Кто твой биологический родственник, и только по фотографиям ты знаешь его лицо, по словам матери имя. И только по словам совершенно стороннего мужчины, который стоял у тебя в младенчестве под дверью, ты знаешь то, что он делал.       Розмари вряд ли бы когда-то было приятно хотя бы на секунду осознавать, что когда тебе не было даже и года, твое тело могло стать сосудом для чужого ребенка. Что сейчас бы силами владела не она, а кто-то другой. Так не раз ее передергивало, а руки лихорадочно сжимали плечи, мышцы постоянно сокращались, посылая сигнал мозгу, что ты все ещё держишь тело под своим контролем. Тело, которое когда-то разложили по колбам, но ты всё равно осталась жива.       Она никогда не любила эту тему с румынской деревней. Не смотря на то, как некоторые смеются с того, как Миранда приняла образ Мии, все нутро Розы переворачивалось от тех самых мыслей, а если перед ней сейчас не ее мать? Неприязнь к Миранде ей ещё Гейзенберг привил, как полностью отрицательного персонажа во всех сказках, которые он ей читал вслух, иногда перефразируя или меняя смысл под свой лад. И все сводилось к одному — она виновата в смерти ее родного отца. Виновата в том, что Уинтерс не помнит Итана, а он так боролся за ее жизнь, и лишился в итоге своей.       Сзади слышится шуршание травы, которая больше не переливается всеми оттенками зелёного на солнце, которое всё-таки почувствовала траур и скрылось за дождевыми облаками. Розмари слышит и шаги, и чувствует, как дует из под тучи, но остаётся на месте. Она все ещё ничего не сказала.       Гейзенберг нарушает тишину, но вот только останавливается рядом с Розмари, больше не решаясь и шага сделать. Смотрит на могильную плиту, а потом вновь на девушку, что поглотил траур, от того и без того серые волосы ещё больше потеряли свои краски. Глаза потухли, и даже не поднялись на пришедшего.       А тот ничего не говорит. Лишь стоит рядом, неподвижно, но явно чего-то ждёт. Когда на него уже поднимут глаза с застоявшимися слезами, и он сможет сделать ещё один осторожный шаг навстречу. Но Уинстерс лишь сильнее гнется к ледяному мрамору. Раньше она продавала вину самой себе, но сейчас даже не знает, что говорить. Ничего не знает. Лишь перед глазами заснеженная деревня, такая безжизненная, как и тело, у которого в груди дыра.       — Мне холодно, — лишь шепчет девушка, от чего Карл сперва вскидывает брови, спуская очки на нос. Но вот потрёпанное пальто ложится на плечи, закрывая лёгкую куртку цвета хаки, и которые, кажется, скоро задрожат от назойливого кома в горле. Промышленник считает, что его служба на этом закончена, но все равно что-то даёт понять, что это не так. — Он правда хотел тебя убить?       — Ему не понравилось, как я сформулировал свое предложение, — Карл все же садиться рядом, но смотрит не на могилу, а на Розу, и только на нее. Для него пока что существует только она в этой ситуации. — Но он ради тебя жопой рисковать был готов, это было видно сразу.       Гейзенберг не силен в подборе более лояльных слов, но именно эта манера речи всегда выбивала из Розмари слабую улыбку. Даже в такой ситуации.       — Ты похожа на него, — мужчина так же слабо улыбается, уже не в первый раз произнося эту фразу. Но вот Роза считает немного иначе.       — А я думала, это у меня от тебя такого цвета волосы, — улыбка дальше не растягивается, чувство, что у них тут третий лишний, никак не давало покоя. Но потом девушка неожиданно встаёт на ноги. — Думаю, ему не обязательно мое поздравление. Он умер ради меня, чтобы эта сучара Миранда не смогла использовать меня как сосуд. Думаю, ему хватает моего присутствия здесь.       Инженер хмыкает, обстановка постепенно разряжается. И Роза даже знает, почему, но даёт лишь намеки, поправляя чужой плащ на своих плечах.       — Ну уж действительно папина дочка, — Карл разворачивается, чтобы уйти отсюда, и Роза встаёт рядом с ним.       — Даже спорить не буду, — та копирует чужую ухмылку, и трогается с места, уже почувствовав, как противный ком в ее горле рассосался. Все дальше отдаляясь от могилы, с которой она уже достаточно поговорила, и где камень постепенно темнеет под каплями начавшегося дождя.       С какой решительностью она будет отвечать людям, которые скажут, что у нее нет отца.