сага о секретной практике

– Ты действительно не знаешь, или издеваешься надо мной? – в который раз спросил его обычно сдержанный Курочкин. Леонид тяжело вздохнул и посмотрел на потолок. Черт его дёрнул начать этот разговор про идиота-Морева. Подумаешь, не пришел сегодня стрелять у него сигареты, и ходил весь день довольный, как будто успел хапнуть пару рюмашек перед уроками. Леониду и лучше, его «Парламент» целее будет... В общем то в таком странном преображении ничего необычного нет, Морев, как и все нормальные люди, был подвержен живительному свойству пятницы, за коей следовали полные свободы от ненавистных школьников выходные, но на него почему-то это действовало сильнее остальных. Леонид тоже был своеобразно счастлив, но таких кардинальных изменений в себе не наблюдал, и, посплетничав с Курочкиным, узнал, что у Морева есть свои причины для безудержного веселья, и, кажется, речь не только о выходном спаивании. – Я клянусь, что не знаю причин счастья товарища Морева, – уже весьма раздраженный Леонид в очередной раз закатил глаза и скрестил руки на груди, активно пытаясь всем своим существом отгородиться от допроса со стороны Курочкина. Курочкин все еще недоверчиво прищурился, но, кажется, снизошел до краткого, с опаской произнесенного слова: – Девочки. – Что? – слегка удивленный Леонид даже удосужился взглянуть на Курочкина. Девочек он тоже любил, но только если речь шла о женской части их пед. состава, а не о школьницах. Не могли же педофильские шутки про Морева, ходившее по школе, иметь какую-то почву... – По пятницам у девочек… практика. – Курочкин, опустив взгляд и тоже скрестив руки на груди, начал усиленно пытаться найти что-то на полу. Леонид начинал волноваться. «Не мог же Морев реально пялиться на школьниц? Чем бы эта "практика" не была… Мы же с Моревым уже обсуждали все слухи о его тёмных делах… Он же ржал вместе с нами, утверждая, что дети его точно не интересуют…» Курочкин все не поднимал глаза, так что заметить изменения в лице Леонида не мог. – Что еще за "практика"? – наконец, сбившимся голосом, спросил Леонид, решив пока не паниковать. – Ну практика, – Курочкин уже заметно занервничал и явно хотел уйти, – какая у девочек может быть практика... Дабы больше не сомневаться Леонид решился на последний уточняющий вопрос: – Это же не связано со слухами о его нестандартных увлечениях? Курочкин нервно дернулся, под его белой чёлкой проскочил румянец: – Ну, связано... – промямлил парень. Леонид застыл на месте, как и его мысли, но лишь с той целью, чтобы в следующую секунду полететь с еще большей силой: «Как Морев может быть таким уродом?! Мы же все братались с ним, а он оказывается такое отвратительное существо! А если Курочкин все это время был в курсе, то почему покрывал его, почему не сказал никому? Неужели он считает нормальным такие вещи?! Ведь даже благая цель – сохранение другу работы, – не оправдывает распространение педофилии!». Нет, у всего точно должно быть объяснение, в конце концов он до сих пор не знает о какой практике идет речь... – Слушай, так что все-таки за практика? – Леонид сам не заметил как взмок от душевных переживаний. – У девок на всю школу одна практика, ты реально надо мной издеваешься! – в очередной раз нервно дернувшийся Курочкин все-таки посмотрел Лене в глаза, и, видимо заметив в них первобытный ужас, снизошел до уточнения, – ну… практика по труду. Долгожданное объяснение ясности в мысли Леонида не внесло, но Курочкин уже смотрел на него как на идиота, и, видимо, считал свое уточнение ответом на все последующие вопросы. Леонид же, увы, не понял: – И… что? То есть ему малолетки в фартуках нравятся?... Курочкин завис и, удивленно похлопав глазами, произнес: - Ты, что, совсем идиот? Повисла недолгая тишина, которую прервал в конец взбешенный Курочкин: - Да педик он! Он дрочит на их препода! Курочкин смутился, притих, и сразу засобирался к себе по делам, хотя каждому дураку известно что дел у школьного мозгоправа не бывает. Леонид же остался наедине с легким шоком и своими мыслями. Но на самом деле это объяснение вполне его устраивало, ибо гомосексуальность всяко лучше педофилии…