I remember you

Мне тогда было лет десять? Это было так давно... Отец впервые привез нас на море. Помню как мы заселились в отель. На первом этаже для меня одного была целая комната. А родители с младшим братом спали в соседней. Я чувствовал себя очень взрослым и самостоятельным. В номере было все, что нужно для отдыха. Отель был двухэтажным. На первом этаже, помимо номеров была огромная кухня и столовая с деревянной мебелью. Двор был усыпан галькой и утопал в цветах и зелени. На заднем дворе была парковка, фонтан, и там же сушилось белье. Это место было огорожено высоким забором. Проживание стоило недорого. Хозяин был доброжелателен. Отель-гостинница находился в трёх минутах от галечного пляжа. Богатые здания хостелов и кафе мешались с заброшками, исписанными графити. Это были старые монстры из ракушняка, которые осыпались на глазах. Тут же был рынок. Я называл его ловушкой, потому что только через него можно было пройти на пляж. Изобилие ракушек, сувениров и ручных изделий привлекали глаз, а запахи специй и фруктов привлекали запахом. Боже! Ни дня не обошлось здесь без покупок! Мой младший был таким вредным! Тогда я считал его некультурным попрошайкой, а сейчас понимаю: он был всего лишь ребенком, пороженным обилием неизвестного, но очень интересного. Тогда, я готов был терпеть песок в сандалиях, идя в обход рынка, чтобы не искушать любопытную душу. Отец впервые привез нас на море, но сам был с нами лишь в последние дни. Как рассказала позже мне мама: отец присматривал участок на «спорной» земле для производства. Я понимаю, что это значило только сейчас—тогда это было трудно для меня. Ведь все о чем я думал—это море. Огромное, для маленького человека, и бескрайнее. Мультики, которые показывали по телевизору, были на местном деалекте, и я понимал только треть от происходящего на экране. Становилось скучно и я шёл на кухню к матери. Там она и младший рисовали и смотрели фото. Я плохо ладил с мамой в то время. Ведь был от первого брака... Не хочу об этом. Я мог долгое время наблюдать за ними такими счастливыми из-за угла и представлять, что я тоже с ними. Сижу и смеюсь над неудачными фото. В один из таких дней к маме подошла женщина( она была горничной) и они разговорились. Её звали Миоко. Японка лет тридцати в фартуке была красивой. Я никогда не разбирался в красоте внешности, но в красоте запахов—да. От женщины пахло ненавязчиво сладко, но больше хлоркой и порошком. Мне нравилась эта смесь, которая не заставляла прикрыть нос в отвращении. Руки Миоко были нежные и венистые, она как могла ухаживала за ними. Я узнал от мамы за ужином, что у горничной есть сын, который старше меня на пять лет; они беженцы «спорной» земли, которые подвергались нападениям солдат собственной страны; у них ни гроша за душой, приехали на заработки, отца не имееют—погиб. — Одолжим им ученический билет Тэхёна. Он все равно новый может получить, Чонгукки нужнее. — Отец только одобрительно кивнул на это. Надо же, мой ученический билет который я заработал своими силами будет подарен постороннему мальчишке! Билет могли получить дети, которые здали экзамен начальной школы, чтобы потом без затруднений продолжить обучение. Меня задело и то, с какой нежностью и озабоченностью она говорила о чужом сыне. Где-то в груди у меня кольнуло. Я решил что если мальчишка и получит билет, то лично от меня. Как получилось, что мы сблизились с Чоном я не помню. Просто получилось так, что и на море мы вместе ходили, и на экскурсии мама брала его с нами, и даже на карновал мы сходили вместе. Мальчишка запал мне в душу мягкой улыбкой, серьезным для детского взглядом, отзывчивостью и простотой. Я забыл о мелькнувшем чувстве ревности и стал дружить с этим светловолосым кудрявым мальчишкой. А потом, во время дневного сна, мама взяла и отдала Миоко мой билет. Когда Я проснулся, мама только немного виновато посмотрела на меня, а после отрезала, что все было сделано в нужное время. Вечером Чонгук немного смущенно, но поблагодарил за услугу. А я ведь по сути ничего и не сделал. Мысль о том, что сделано было благое дело, упокоила мою детскую обиду. Невольно мне представилось, как Гукки оденет школьную форму, будет читать умные книги и будет счастлив. Это грело душу. В один из теплых размеренных деньков в гостинницу приехала жена хозяина—ГисСо. Словно Фурия она набросилась на жильцов с притензиями и замечаниями. Оказалось, что то, чем все пользовались, не для гостей вовсе. Атмосфера мгновенно изменилась. Миоко пропала в работе и почти перестала здороваться с нами. Мама грустила и раздражалась от этого. Я же скучал по Чонгукки. Его тоже не было видно. От скуки, я обошел отель, собрал все колючки и наткнулся на наших пропавших друзей. Миоко с сыном и хозяином стояли над канализацией и что-то негромко обсуждали. Я наблюдал. Чонгук юркнул в подсобное помещение, принёс перчатки, и они стали вместе чистить слив. Запах стоял ужасный. Зловонье заставило меня заткнуть нос руками и сощуриться, но вдруг мне стало стыдно. Горничная с сыном не морщась чистили канализацию после гостей, а я тут как неженка мороженка морщусь! Стало простивно от самого себя. Мой друг помогал матери с тяжёлой и мелкой работой, наверное, я раздражал его. Как раздражался бы любой рабочий на праздного человека из собственных суждений. Захотелось принести им в комнату все самые красивые ракушки, мои игрушки( даже если Гук уже этим не интересуется) приготовить им что-нибудь вкуснопахнущее, сделать что-то, что заставило бы их забыть о трудной рутине и улыбнуться. А тем временем хозяин таскал ведра с отходами к яме, а Моиоко с сыном набирали новые. Я сидел среди роз и глаза мои слезились от вони, хотя нос мой уже к ней привык... В последние дни шли дожди, а потом случился мой день рождения. С утра меня все избегали. Даже Чонгук мелькал во дворе и тут же исчезал за поворотом. Я утешал себя мыслью, что друг просто слишком высокий и ему там не видно маленького меня. Мой друг очень занят, а ещё он наверное просто не знает какой сегодня день. Небо хмурилось, и казалось, что вот-вот оно заплачет, а я — вместе с ним. В тот день я познакомился с маленькими постояльцами, которые были младше меня лет на пять-шесть. Они вечно были либо на пляже, либо на экскурсиях,а я выходил с мамой только после обеденного сна, поэтому познокомиться не представлялось возможным. Дети вытащили глину, тряпочки и стеклянные бусины. До позднего вечера я был занят постройкой домов из глины и гальки на заднем дворе. Ребята приехали на море из Москвы. Их отец был политиком и привез семью на отдых. Они рассказывали о странах, которые посетили. Размыто, урывками, путаясь в событиях, они поведали мне все, что можно и нельзя. Половина мне была не ясна, ведь есть вещи, которые могут быть понятны только вам одному. Даже так я старался разобраться в головоломке слов, в итоге путая самих расказчиков. На закате моего дня меня окликнул Чонгук. Он был в белой рубашке и чёрных шортах. Казалось, что парня впервые расчесали. Его волосы пушились и вились. Уставший от мозгового штурма, я плелся к нему. Старший словно не замечал моего настроения. Схватил за плечи и завел в столовую, где теперь для меня горели свечки на торте и висели шарики на шторах. Мои глаза распахнулись от удивления понимания, а после прослезились. После первого же кусочка торта меня отправили в душ и спать. Но мне так не хотелось уходить. За столом оставались горничная с сыном, отец и мама с младшим! Праздник длился для меня ровно один кусочек торта, а потом я ушел к себе в номер. Впервые за всю поездку та комната показалось мне чуланом. Самым темным и одиноким местом для самого одинокого меня. Наверное, это было влиянием детского максимализма, но никто не обсуждал со мной это. Так что единственное, что мне оставалось — самому разбираться в ворохе мыслей и делать выводы. Я рос вроде бы в дружной и заботливой семье, но казался сам себе лишним. Постоянно думалось, что я не уместен за столом, на прогулках, за просмотром фото и кино. Иногда думалось, что я им отвратителен. Редко можно было получить ласку от мамы. Мне всегда было трудно понять какое место я занимаю рядом с ними. Взрослые долго ещё сидели за праздничным столом, а я прислонился спиной к двери комнаты и, прикрыв глаза, слушал смех мамы, пока ко мне ни постучались. После второго стука, я открыл дверь и на пороге стоял мой старший друг. На нём была старая спальная футболка и неизменные шорты. — Не спишь? — Не сплю... — Пойдём к нам? Мама ещё не скоро придет... Я с восторгом пошел за старшим. Меня позвали в гости! Бабушка с мамой всегда учили тому, что по гостям шариться — некрасиво. Опять же, причины мне никто не объяснял. Мы сидели на чистом матрасе. Он гладил билет сквозь шелковую обертку и терпеливо объяснял, что никто меня не бросал, что родители готовились к вечеру. — А когда лето кончится... Ты тоже уедешь? — то, что если я вдруг вернусь, а Чон уедет, меня пугало. — Да, уеду. Нам нужно будет ехать домой, там ждет нас бабушка, а ещё мне нужно будет поступать в школу. В их комнате было много книг, которые стопками заполняли пространство под кроватями. Маленькая аккуратная комната. — А ты будешь мне писать? — Письма... Я постараюсь. А после— снова дожди. Серые несколько дней волновали меня как и море. Мне было неспокойно и хотелось укрыться в маминых руках. Маме, видимо, тоже было неспокойно — она повезла нас в храм. Большие купала возвышались над теплым морем с обрыва. Подумать только, немного отъехал и погода уже другая. Там мне купила мама образок, заставила поцеловать портреты всех святых и помолиться за здравие родных и близких. Я помню эти огромные портреты с грустными глазами, внушающие трепет. Расписные своды стен храма казались чем-то нереальным маленькому мне. Необычайное чувство легкости накрыло меня, когда мы покинули храм. Отец ворчал на мать, что она опять отошла далеко и мы разминулись. Я же стоял, обдуваемый ветром, и вдыхал морской воздух, блаженно прикрыв глаза. Я абстрагировался, и сознание мое уносилось куда-то в летнюю синеву, пока на место её ни вернула жесткая нежная мамина рука, дернувшая меня в сторону авто. Мой надувшийся младший брат сидел на руках отца, что-то бурчал себе под носик-кнопку. Лицо мамы выражало некую оскорбленность, обиду, а я просто шёл за ними, все еще надеясь, что ссора не затянется. Но день уже был испорчен. Отец выбрал ресторан, но мама его не одобрила. Мы хотели с младшим кушать, но никого это уже не волновало. — В отеле поедите. Всë. — сухо ответил раздражённый отец. И мы замочали. Наши животы урчали, а мама зло пыхтела в окно. А я видел море. Большое и взволнованное, но даже оно было теплее чем температура в нашей маленькой машине. Лето кончилось и мы уехали. С Чонами я не прощался. Им было некогда. Мама как-то связалась с Миоко и попрощалась. В душе моей теплилась надежда, что я смогу писать Чонгуку письма, что пришлю ему все-таки все свои ракушки и блестящие стеклышки, что вернусь в это место во что бы то ни стало и лично скажу ему «привет». Чонгук прислал мне всего три письма с большим расстоянием во времени. Я до сих пор храню их. Сам не знаю почему. Детский каллиграфический почерк на бумаге передавал мне привет, пожелания о здоровье, сухие незаинтересованные ответы на мои детсткие любопытные вопросы. Всего три письма, а я извел столько бумаги... После того как письм больше не стало, я понял как был навязчив, неуместен и нелеп. Думалось мне о том, как там живёт мой старший друг на «спорной» земле. Не разбомбило ли их дом, ведь в новостях я узнавал о новых жертвах военных действий. И никтот не называл происходящее войной прямо, только лишь, что она "начнется" при тех или иных обстоятельствах. Только "начнется", и все равно, что людей померло немало и, что выжившие бегут с родной земли чтобы спастись... Я мечтал. Как сижу Я в старом сквере в своём сером пальто, а Чон и Миоко присядут ко мне и заговорят. Парой и в школе в особо серые дни мне казалось, что вот, сейчас белая дверь скромно приоткроется и выглянет кучерявая светлая макушка. Тихонько попросит Ким Тэхёна на минуточку и уведет на качели. Но дни шли, письма свои Я больше не отправлял. Я не знаю, на самом деле, что случилось с моим другом. Сначала Я был растерян, потом тосковал, обижался и злился. А сейчас понимаю: на кого злиться-то? На себя? Я был ребёнком, который просто волновался и скучал. На него? Я не знаю всех обстоятельств и причин. Второе письмо в сером конверте с маркой синего корабля — мое любимое. Оно единственное было с маркой и в конверте и пришло мне на Новый год. И только в этом письме мой кудрявый друг описал мне свой дом и кусочек своей жизни: « У нас белая печка стоит по среди комнаты. На ней бабушка спит. Мы с мамой на полу. На следующей неделе будет парад... Я с ребятами буду играть на гитарах. В школе нет света, но все равно занимаемся. Очень люблю физику, ну, и физкультуру — тоже. » Парад? На «спорной» земле после стольких бомбежек и парад? Я был так удивлен. Мое искренне восхищение и восторг вызвал какой-то парад и гитара в руках Чонгука. Я давно его не видел, не знаю как он выглядит, насколько изменился. Оттого и представляю того самого мальчишку с моря с озорной улыбкой и гитарой в руках. — Ублюдки. Разрушают страну и убивают своих же, а теперь ещё и парад устроили, и детей заставляют для них играть... Скажет моя мама, прочтя письмо, и вся моя радость за друга, любящего музыку, рассеится. Я отправлю письмо, где спрошу о погоде, тихо ли у них там или все еще бомбят; спрошу кем он хочет стать в будущем, а он мне сухо ответит: «Все в порядке. Не жалуюсь. Военным, скорее всего. С днем рождения. » Я сильно удивлюсь, получив это писмо за месяц до дня рождения, а потом, когда ни одного больше не получу, пойму, что оно было прощальным. *** Спустя семь лет я вернулся в это место. Отель теперь окружен новыми кафе, жилыми комплексами, спа-салонами. Дороги отремонтированы а рынок-ловушка убран. Пустырь, что был огорожен огромным забором семь лет назад, преобразовался в аквапарк при оздоровительном комплексе. Пляж обран и обустроен ещё лучше чем было. И намека на разрушки не осталось. Мне было сложно найти тот отель. Хозяин нашел меня случайно в кафе. Оказалось, что я не увидел гостиницу из-за зелени. Вот штука-то! Мы разговорились. Шли по уютным улочкаи, петляли дворами, и он рассказал мне, что Миоко уволилась в тот же год. Уехала на родину и больше не приезжала. Зато приезжал Чонгук. Он подрабатывал и жил в их маленькой комнатке. Готовился к поступлению в Военное училище и поступил. Вроде бы в морское, а может и ещё куда. Припомнить старик так и не смог ничего больше... Это место изменилось, все приобрело запах дороговизны. Туристов стало больше. В барах не выключались свет и музыка, а я гулял по пляжу, купался, доставал ракушки и стеклышки. Все свои морские сокровища я оставил у хозяина отеля. С просьбой отдать Чонгуку, если вдруг он приедет, со словами « от старого друга». Мужчина смотрел на меня как на глупого малька, а я, краснея ушами, осознал, что веду себя вновь нелепо. Но что я мог с собой поделать? Забывать людей для меня всегда было непосильной задачей. Как ни старался я не мог забыть своего кудрявого друга. Всей душой надеялся, что он в порядке. Маленький мотылек надежды освещал в моей голове возможность, пусть не встречи, но передачи «привета» другу. Гулял по пляжу, как-то раз до самого вечера, и поднял голову к небу. От неожиданности мои ноги подкосились, и я покачнулся, и вовсе упал на песок. На меня сверху смотрела антрацитовая мгла и драгоценные камни на ней переливались от нежно-фиалкового до зыбкого-белого. Я совершенно не разбирался в звездах, и первое что пришла мне в голову — галактика. Целая галактика разрезом во мгле смотрела на меня не моргая.Я был поражен. Моя голова была такая легкая-легкая в тот момент. Все мое существо было преисполненно восторга. Я поднял руку к реке драгоценностей над собой и аккуратно, будто смогу коснуться, провёл кончиками пальцев, создавая одному мне видимую рябь. Это было волшебно: я почувствовал себя дома. Так, словно меня обняли крепко и нежно, как я давно этого хотел и пытался добиться от мамы; но её объятия никогда не были такими, какие я себе представлял. В них, казалось, было ещё холоднее. От мысли, что меня согрело небо, которое даже не материально для меня, я расплакался. Слезы просто катились по вискам, отражая в себе блеск небесных аметистов. Я закончил школу и, буквально на следующий день, мне исполнилось восемнадцать. Сумбурные сборы в университет ( из пяти желатильных меня приняли в один), учеба, изнуряющая до предела. Я почти не имел друзей, все еще помня о кудрявом друге. Мало с кем общался на протяжении четырёх лет, но завел знакомств достаточно, чтобы было с кем пойти в библиотеку и защитить проект. Скучная серая жизнь разбавлялась снами об аметистовом небе. Оно стало моим главным помощником и товарищем, тем, кто будет всегда вкурсе моего душевного состояния. Работа. Я нашел работу, которая позволяла либо путешествовать, либо сидеть дома круглосуточно. Я накопил денег и уехал от родителей. Отец был не против. Мама долго смотрела на меня с сомнением, а потом я припомнил ей фразу: « исполнится восемнадцать— и на все четыре стороны! ». Впервые эта фраза не обидела меня. До первой зарплаты я жил в пустой коробке на третьем этаже пятиэтажки в уютном районе городка. Сейчас так смешно вспоминать, но я с умным видом сел за свой журнальный (единственный во всем доме) столик и насчитал сумму так, что и на продукты хватило бы и отложить на ремонт. Так, потихоньку, я обустраивал свой дом. Квартирка , в комнату и кухню с санузлом, стала моим островком спокойствия и уюта, полным мягких вещей и тепла. Родителей с мелким Я к себе не приглашал. Мама стала звонить и спрашивать о том, где же я живу, но я(впринципе, как и до переезда) отнекивался. Мол, потом скажу, потом... Но суть была в том, что я не хотел их видеть. Мне казалось, что если они придут ко мне или я встречу их на улице, все вокруг заполнит холод. Краски моей счастливой тихой жизни померкнут и мне захочется, как минимум, повесится. Немного скучал, но воспоминаний было достаточно. А аметистовое небо на потолке моей спальни заставляло и вовсе забывать о внешнем мире. Я снова и снова оказывался на том пляже под пристальным взглядом антрацитовой мглы, и на душе становилось спокойнее. Они сидят в столовой на деревянных скомьях друг напротив друга. Мужчина с кучерявыми волосами собранными в хвост сидит сгорбившись над своими руками на столе. Удивительно как оказывается можно зацепить человека. Как обидеть, обрадовать, рассмешить, расстроить. — Я был твоей первой любовью? Удивительно: как задорный и легкий голос человека может тихо дрожать в тишине теплого июньского вечера. — Я никогда не влюблялся в тебя так, как ты об этом подумал. Я искренне полюбил тебя как мог бы полюбить первое занятие на фортепиано. Ты стал уроком и примером той части жизни, к которой я не принадлежал. Ты и твоя мама — история, которую я буду помнить всю оставшуюся жизнь. Я легко привязываюсь и тяжело расстаюсь. Люблю тепло и ненавижу когда отмахиваются. Во мне столько любви, что Я люблю всех, кого только мир разрешит мне встретить. Поэтому: нет, ты не был моей первой влюбленностью. Моей первой влюбленностью стала жизнь — моя и вокруг меня. — Как ты можешь любить весь этот мир? Когда люди губят себя же, загоняясь проблемами? Когда они грубят тебе, потому что не в настроении, когда шлют куда подальше с твоей искренностью ведь, видите ли, это не твое дело? Когда твоя собственная мать не дала тебе той самой любви?! Ответь! Откуда в тебе эта хваленая любовь?! Удивительно: какая волна идет от человека, когда он взрывается в экстазе эмоций или полного безразличия. Неужели любовь к кому-то или чему-то требует объяснения? Требует оправдания? Кучерявый русый мужчина в белой рубашке, расслабленно сидящий напротив мальчика из прошлого, только качает головой. — В этой своей жизни Я просто чувствую, что что-то внутри меня тихо рокочет от взгляда на природу, человека как такого. Я не испытываю трепета перед вещами на выход, яркими красками или чем-то с витрин. Жизнь, вот что прекрасно. Ведь это так удивительно наблюдать за тем как на твоих глазах кто-то или что-то растет, развивается, делает первые шаги, принимает первые решения, переживает о чем-то глобальном в данный отрезок времени... Жизнь прекрасна во всех её проявлениях. И каждый день я вспоминаю своё детство и думаю: моя мама дала мне все, что смогла. Она никогда не жадничала, просто в этой жизни она пока потеряна и ещё сама совсем ребенок. Моя мама к старости все чаще кажется мне недолюбленным маленьким ребенком, а оттого мне хочется её обнимать и целовать в ладони. Ладони и пальцы, которые тренировались пеленать маленького меня. Ладони, которые придерживали и омывали мое беспомощное тельце марганцевой водой. Нежные руки человека, который стал понимать много, но так мало и поздно. И на что мне злиться, на что обижаться? Порой я был преисполнен возмущения и негодования, но никогда не мог сформулировать четкой претензии вслух. А когда задумался почему, понял: не на что злиться. Это был лишь мой самый обыкновенный человеческий эгоизм. Эгоизм маленького человека, который хотел маму только для себя, который не понимал много, не учитывал ничего больше, чем собственные желания. Человечка, который не был научен, но со временем учился сам. Со смирением приходит понимание. Я это понял. И страшно мне стало, когда Я целовал заплаканное лицо мамы, а та шептала на признания в любви, что не верит мне... Представляешь? Насколько человек потерялся в переживаниях и холоде, который окружал его все это время. Мне стало страшно, и страх этот подтолкнул меня задавить нежностью её страх. Её неуверенность и потерянность. Я стал терпимей. Когда она недовольно ворчала и покрикивала на меня Я чувствовал как лицо мое старело и тяжелело под грузом нискончаемой любви. Я слушал все, что она мне говорила-покрикивала и видел перед собой молодую девушку в роддоме с ребенком на руках. Я слушал её и делал ошибки, а потом исправлял. Я больше не убегал в сердцах, не игнорировал её, не бросал все домашние дела, не грубил. А она в конце дня— знаешь? – обнимала и ласково шептала, как благодарна мне. С моих плеч словно срывался груз. Я чувствовал её усталость, её настроение. Улавливал каждый жест и движение, ловил взгляды. Она не верила мне, ведь всем людям нужно обязательно доказать, что ты любишь. Но как это объяснить? Я не передал это словами. И никогда не смогу передать. Некоторые вещи просто происходят. В них нужно верить. Они молча прощаются под куполом антрацитовой мглы. Маленький, но большой человек произносит лишь тихое « верю», оставаясь утопать грубыми ступнями в песке. Песке времени событий и лиц.