восточные сказки

Суеверные люди в обществе — то же самое, что трусы в армии: они сами питают панические страхи и заражают ими других.

memories of mother - god of war (2018)

      Когда никто не знал о горечи войны, когда земля была убежищем для всего живого и прекрасного, родилась Она.       Будучи несчастьем, а то и настоящим сокровищем того времени, первым магом — покровительницей пяти стихий.       Эта история отличалась от тех заморских: здесь нет рыжеволосых дам, принятых называть ведьмами да колдуньями, здесь не используют проклятья и не наводят порчи. Стэлла — спасительница душ наших, подаренная небом и космосом; первая девушка, овладевшая всеми стихиями, — считай, завоевательница мира, весь он у твоих ног.        Так под знаком Звезды стали рождаться люди: необычные и сильные. Пять пальцев на руке, пять рабочих дней в неделе, пять стихий — тактика предельно проста, запоминается легко. Овладевать своей стихией с каждым поколением становилось сложнее: новые найденные приёмы, тяжёлые запреты на опасные для государства «трюки», отсутствие возможности учиться у мастеров и страх.       Страх здесь так силён, как никогда прежде. Он съедает человека, имеет свойство распространяться и с этим увеличиваться, уносит за собой народы и нации. И в нашей истории тождеством ему будет огонь. Все самые страшные и жестокие деяния, будь то касаемо истории, или же быта, посвящают именно людям огня.       В силу характера несносного и силы самой опасной, говорят о них, как о тех, в чьих роговицах магма отражает, кем сам дьявол командование ведёт, и нет у них ни души, ни совести, ни сожаления.        Чонгук эту басню слышит на протяжении девятнадцати лет отроду, и она ему так уж приелась, что блевать охота.         Он, собственно, своё отношение к этому и демонстрирует, два пальца ко рту поднося и рвотный позыв изображая, за что в лицо ему водой брызгает от Юнги.

temptation — arash & rebecca.

Им двоим лучше бы и правда сосредоточиться на занятии, а не свое недовольство показывать, ещё и где. На приеме у самого сильного мага воды в городе. Юнги мастером своим восхищается и всю жизнь восхищался. Чон думает, что первым словом его лучшего друга было не «мама», а «Ли СонДжун», даже завидует преданности такой.        Взгляд падает на то, как правильно руки старшего выглядят, когда тот с водой справляется, разделяя на капли, а потом возвращая их в узкую змею, которая в кувшин обратно стекать начинает равномерно и плавно, всецело рукам хозяина отдаваясь. А вот Чонгук раздолбай. Трётся с этим кувшином весь урок и что? Ни змеи, ни кабана, ни мышонка полевого.       Чонгук думает о чём угодно. Думает, что во всех рассказах, где главному герою всё дается легко и без страданий, он определённо был бы тем типом, что умирает первым. Или о том, что хотел бы гонять сейчас в мяч с тем соседским Тэхёном, мальчиком-металлом, как в детстве. Там никаких забот и никакой магии.        Думает, как вы поняли, о чём угодно, только не о том, чтобы учиться прямо сейчас и прямо здесь. Капли, крупнее нужных, смешиваются в змею и нитью идут к горлышку кувшина. Чонгук поджимает губы сосредоточенно, почти доводит своего червя до метки, вот-вот, еще немного и.       — Да мятый ты калач! — подрывается, даже для себя неожиданно, но под шёпот зала и хихиканье Юнги, быстро обратно усаживается по-турецки, дышит громко и точно злобно — видно, как вода маленькими волнами в миске поднимается, чувствует, что хозяин её — лох полный, да с большой буквы, с прописной. Чонгук наполняет легкие воздухом, как на уроках медитации, считает до восьми — на большее времени не хватит — и пробует снова приручить эту водную змею.

▪︎▪︎▪︎

      Стихия всегда навстречу своему мастеру пойдет, даже такому криворукому. Так твердит Чонгуку отец того же вечера, сидя за огромным деревянным столом.         Родители его включили в себя самый крепкий союз, что может быть между стихиями: мать его под звездой земли родилась, а отец под звездой дерева. Земля, спокойная и ответственная, даёт мудрому и сильному Дереву способность жить и расти ввысь.        Они сидят ровно и гордо, всегда идут уверенно, знают себе цену, не забывают помогать бедным и нуждающимся, коих в городе полно, всегда армию выручают припасами, в общем, чудесные люди, праведные — «Если возможность есть, так почему бы не помочь». Такой есть девиз.       Самого же Чонгука как тот цветок выращивают, пусть даже он и бурьяном растёт, — ни в чём не отказывают и везде морали учат. Чон-то долго не понимал, как это у таких чудесных, целым городом уважаемых людей, появился он. А потом разом взял и понял.        Понял, когда ему в затылок прилетело куском железки от того же Тэхёна-футболиста, помните?        Музыкальным сопровождением было к этому действию, мол «и как живётся преемником?» Обидно было? Может быть. Больно? Точно больно. Но Тэхёну потом было больнее, Чон точно знает, когда лупил его водяными розгами — хоть где-то знание магии ему по душе пришлось.        Дрались они очень долго. Чонгук пулял в него водяными бомбами из ближайшей лужи, а Тэхён, в силу того, что старше, умело перенаправлял эту болотистую жидь на самого противника с помощью металлических покрышек. Вывод один: наказаны и отлуплены уже родителями. И так все детство продолжалось, Чонгук помнит.       И помнит, как потом Тэхён ему всё-таки, сидя на лаве с булавой, отца в тот день на работе заменяя, про чонгуковых родителей настоящих рассказал. «С огнём связались да были изгнаны из поселения, а что дальше? Только небу одному ведомо». Чонгук думает об этом очень часто. И сейчас думает, приготовившись ко сну.       Огонь. Разве настолько его родители глупы были, чтобы свернуть в такую пропасть и добровольно врагам сдаться? Честно ли было по отношению к родному сыну? Они променяли его на тех самых, кто истреблял их народ поколениями, кто жалко прячется под масками, скрывается среди нас. На деле ли они такие бесстрашные, раз до сих пор осуждения боятся. Значит, есть за что. Так думает Чонгук, но интереса меньше не становится определенно: а где факты, зацепки, живой пример?        Чон же не маленький мальчик, у элитных учителей магии учится, смог бы противостоять одному такому огоньку в случае чего. Да и не могут же они все быть такими, сразу на людей кидаться. Чонгук бы даже список вопросов аккуратных составил, возможно, подружился бы с кем-то из них. А где его взять-то? Все с седой давности поняли, что места в обществе этом им не сыскать, да спрятались по норам, точно как змея в кувшин на утреннем занятии.       Чонгук переворачивается на живот, поправляет подушку под себя, чтобы удобнее, и старается выгнать из головы эти мысли. С чем бы чёрт не шутил, а ему бы чем-то существенным голову занимать. Может, тогда и добьётся расположения родителей, тоже дела будет добрые творить, и зауважает его весь город.

▪︎▪︎▪︎

      Утро задалось. Так думал Чонгук, когда кони какого-то иностранца едва не смешали его с землёй в прямом понимании — не смотрят, где люди ходят, своим скотом хвастаются, нет огненных на них, ух. Возмущениям нет предела. Ведь это ему с грязными ботинками весь день щеголять, будут как на оборванца засматриваться. Да и вообще месяц этот Чонгук не любил в году больше всего. Думает так, когда останавливается присесть на лавочке возле дома Юнги, заодно внутренней стороной рукава ботинки грязные вытереть, хотя бы спереди. Прослыть неряхой в такой семье уважаемой, вот же.        Скулит и кривится, когда грязь только большим пятном ползёт — новые ведь были, как только с завода.        Город является далеко не столицей, но своим колоритом и культурным богатством впечатляет знатно. Это тот случай, когда ему и стены высокие не нужны, чтобы под защитой быть: вокруг города плетёт своими корнями лес, за ним водопады, озера и длинные реки — попробуй через них-то пробраться, да еще и с такими магами воды. Первым Чон восхищается больше всего. Ему водопады видеть приходилось только раз в жизни. Он тогда хотел спокойствия и уединения (и родителей настоящих, родных, тех, кто разделяет с ним кровь и воду), услышал гул, трус, и бежать стал со всех ног. Да так бежал, что за лес выбежал, на окраину самую.        И узрел.       Челюсть его тогда едва в ручей не свалилась: природа вокруг будто жила, дышала гулко и звонко. Вода падала с холодными брызгами, точила камни и звала к себе Чонгука. Он в этот момент себя смог магом почувствовать, настоящим. Это вам не водяными бомбочками в Тэхена кидаться. Здесь ты разговариваешь с природой, с самой той дивой и звездой, что даровала тебе возможность владеть ею и пользоваться.       Чонгук грязными пальцами цепляет где-то у порога, и ладони его становятся сразу чистыми, вода смывает всю грязь и все, о чём Чонгук переживает прямо сейчас. Он думает долго, снова о родителях, почти просит звезду передать им весточку да слово о том, что скучает безумно, хоть и не помнит, не знает, живы они или нет, однако в одном точно уверен — если след их еще остаётся на этих землях, тогда притоки донесут им.

▪︎▪︎▪︎

      Сам по себе Юнги очень добрый и, кажется, счастливый. Он доволен всем, что ему предлагает жизнь, видимо, потому что знает, как бывает на обратной её стороне, где есть нищета, а смерть выдыхает огненными парами. Чонгук об этом у Юнги не интересовался, но тот факт, что Мин не здешний и знает куда больше Чона, не остается незамеченным уже долгое время. Чонгук вечно норовит узнать да расспросить, но Мин — скала; тот булыжник, который Тэхен рубит у отца на работе своей булавой.       — Чего лыбишься, хён? — Чонгук не понимает этой радости в преддверии праздника. Город просто целый месяц наполнен туристами, а заканчивается это все фестивалем, из-за шума которого Чон каждый год засыпает под утро.       — Ты пойдешь со мной на фестиваль в этом году? — Юнги слышит это грубее, чем оно звучит, и вообще-то больше не улыбается, глаза щурит и ступень каменную аккуратно переступает.        А Чонгук не переступает, с ног почти валится и чертыхается снова — второй раз за день перед не местными позорнуться, показал себя, просто браво.        — Ну, знаешь, хён, я лучше проведу ночь в компании с дедом Минсу и его боевыми историями, нежели здесь. Еще и с этими, — он обводит указательным пальцем площадь, обращая на себя внимание некоторых норвежцев. Вообще, без обид деду Минсу, истории его правда супербоевые, особенно, когда подушка под головой, в ушах затычки, а в голове — сладкий сон, однако это всяко лучше фестиваля. В чём радость? Послушать местных исполнителей, поблагодарить Звезду и спасительницу в тысячный раз в своей жизни, наесться уличной еды и танцевать до утра с незнакомцами? Ну, вообще-то, звучит круто, но признавать Чонгук этого не будет, не при Юнги точно, чтобы тот потом гаденько улыбался, оголяя десны, и так же щурился.        — Ботинки у тебя просто последний писк.       Ну хорошо, что не визг. Обижаться на лучшего друга он не будет, да и сам Юн не собирался на Чонгука. Они просто так дружат, по душам редко болтают, но внутреннюю противоречивость у друг друга замечают больше, чем цветение лотосов в Купальский вечер.

▪︎▪︎▪︎

      Оставшийся месяц всех готовят к показательным выступлениям. Чон точно не знает, но от Юнги слышал, что маги земли там делают крутейшие трюки с магами дерева, выращивая такие формы растений и такие шедевры, что с ними хочется завести личный сад. А маги металла показывают свои умения на самодельном оружии — их чаще всего берут в воины, им больше всего почестей. А вот водные — точно принцессы на их фоне: в прошлом году ставили едва не балет, удивляя изысканными всплесками и стрелами воды. Чонгук за этим танцем наблюдает из года в год, когда его репетируют. Сам же не участвует, только присутствует где-то в углу, гоняет водяные шарики вокруг пальца. Не то чтобы его не устраивало, но хотелось бы зрелищ поярче. А вот, например, огненные смогли бы его создать? Чон прикрывает веки и мечтательно представляет: мужчина в красном одеянии парирует в воздухе, и он окрашивается красным, будто выпуская жар-птицу, держит его в себе, контролирует, а потом разом пускает языки пламени вокруг, сам кружит. Уличные музыканты задают ему ритм, и он будто танцует со своей стихией, приручает ее, зажигает с помощью неё жар и восхищение в чужих глазах.        Этот жар настигает Чонгука, когда он чувствует уже хохот и смех одноклассников. Открывает глаза и видит перед собой учителя, качающего головой: удар от подзатыльника болит, но не так, чтобы разводить сопли.    — Бери корзину, к иве приедет почтовый человек, привезёт костюмы для выступления. Нечего тут без дела воздух тратить, — голос не злой совсем и не строгий, на Чонгука не нужно ругаться, чтобы он выполнил задание. Уважать старших — правило негласное в его семье. Будь недоволен и зол, но поклонись на почётном уровне.        Хватает корзину, немым взглядом с Юном прощается, который тоже заниматься прекратил, обратив всё своё внимание на учителя и друга, Чон выходит.

▪︎▪︎▪︎

      Бояться сказок про огненных, которые прячутся в лесу и за ним — глупо и бессмысленно. Это же можно всю жизнь так просидеть в четырёх стенах, боясь кары небесной. Чонгук не такой, он не трус (как уверяет себя в этом). У него с собой всегда склянка воды припрятана, в случае чего защитить себя сможет.        Так он добрёл до той самой ивы, где мужик этот с костюмами его встретить должен был. Подумать только, послали за тряпками непонятно куда, непонятно к кому. Сидит долго и нудно, снова играет с шариками водяными, раскачивает водную гладь на реке, что иву окружает, напевает какие-то песни авторского сочинения, а никто так и не приезжает.        — ...Обманули дурака, дурака на два кулака, — допевает Чонгук и подрывается с влажной травы, когда слышит аплодисменты, сразу ищет источник оваций, оглядывается. Вода в реке мигом опасно поднимается. Мнимый слушатель только руки перед собой вытягивает, мол «тише-тише», хотя и не выглядит так, будто правда угрозу чувствует.        — С правильным дыханием поработать бы, но талант к складыванию слов в стихи, хоть такие и бессмысленные, определённо есть, — мужчина смотрит на Чонгука совсем не так, будто хочет напасть, в красное не одет, пламенем не плещет. Только в глазах что-то мешается, будто, недоброе. Оно и понятно, почему недоброе — какой дурила на ночь глядя будет по лесу шататься в поисках непонятно чего или кого. А может это Чонгук таким дурилой и выглядит? Незнакомец делает шаг вперед, а Чон делает два назад. Выглядит смешно и по-детски, не нравится.        — Ты кто? — звучит громче и писклявее, чем хотелось. Чонгук мысленно скулит, чем тешит (а чего он вообще лыбится?) своего собеседника нового.        Мужчина копну волос светлых зачесывает назад и сам в траву усаживается, где минутой ранее Чонгук песни напевал. И непонятно, сколько он там услышал этих дум народных. Коль извращенец какой-то, так а штаны на месте, там все в порядке — Гук успевает это проверить, рассмотреть.       — А ты? Впервые тебя вижу здесь, неужто люди огня? — смотрит на Чона, как на дурачка, а не на мага самой опасной стихии, брови вздымает и взрывается смехом, когда в ответ на свою фразу получает лицо, полное ужаса и шока.        Чонгука можно сравнить с оленем: глаза его сейчас такие же огромные, темные, а взгляд тупой максимально. Следом идёт возмущение.       — Я? Да это ты! Я жду здесь костюмы... ждал, — за высокими деревьями садится солнце, никто уже не приедет. Чонгук втягивает влажный воздух, еще раз хмурится на незнакомца, открывает рот, чтобы сказать, но.       — Я тебе не верю, Чонгук.       Новая волна возмущения. Да как он! Да кто он такой, чтобы подозревать Чонгука! Это он вылез из кустов вообще-то, а не Чонгук. Чон пел песни ручью и иве, их компании ему было достаточно. А тут вылезло, вот тебе и аудитория.        — Ты назвал моё имя? — искренне не понимает ничего. Не понимает, что смешного в вопросе, потому что мужчина, сидя на траве и поднимая взор на Чона, снова смеётся. Последние минуты солнечного света на его лице особенным золотом светятся, кожа будто медом отливается, а глаз совсем не видно, когда смеётся. Он вообще Чона видит? Может, душевнобольной какой-то? Или, наоборот, всевидящий?        — А что, был какой-то другой Чонгук, о котором ты пел? — потешается, пока второй на месте практически топает от негодования. — Бедный Чонгук-и, возьми себя в руки, ах, как тяжко с рисовыми шариками в разлуке! — пародирует и без того писклявым голосом, а у Чонгука щёки розовеют от стыда. Надо же так лохануться. Застукали, еще и за таким откровенным.     — Ладно, хватит. Может, сделку? — Чон неуверенно садится напротив по-турецки, всё еще не знает, чего ожидать. Но опасным этот тип точно не кажется. Сто пудов теста, какой-нибудь кочевник или лесник. Выглядит ухоженным, хотя, кто их знает. Он сам-то мальчик домашний, всегда под опекой, всегда под присмотром. А вот чем люди за вратами промышляют, бог им ведом. — Ты никому не рассказываешь, что я пел здесь, а я...        — Споешь мне «восточные сказки».   И снова этот взгляд. Олень и только. Однако блондин напротив него сидит без намёка на шутку. Чон медленно мотает головой, мол «нет-нет, парень, давай без меня, посмеялись и хватит», а тот болванчиком кивает в ответ, мол «это не был вопрос». Любой бы удивился картине, как два взрослых парня сидят на мокрой траве (по вине Чона, к слову), головами друг другу машут. А точно ли не Чон Чонгук здесь больной? Может, ему мерещится этот мужик, весь такой красивый под солнечными лучами, мягкий на вид, теплый.        — Можно мне время, чтобы подготовиться? Я же не могу просто так, слова нужно выучить, — отмазывается. Это его любимая песня, знает все два куплета вместе с бриджем. Незнакомец недоверчиво голову набок клонит. — Ну правда. Я так не могу, мне нужно сконцентрироваться и все в этом духе.        Мужчина руку протягивает, этим соглашаясь на сделку, полностью, казалось бы, удовлетворён таким исходом. А Чонгук жар чужой руки чувствует. Нет, не как в книжках сопливых, где током бьёт или что-то в этом роде. Рука правда горячая, будто вот-вот обожжёт, но этого так и не случается. — Пак Чимин, рад сотрудничеству, — руку отпускают и поднимаются с травы, отряхиваясь. — Чон Чонгук, — тупит и бьёт себя по лицу, когда на прощание прилетает «Я знаю», а следом: «Будь аккуратным, уже темно». Вот вам и восточные сказки.