Греческие Набожники

Всего через несколько дней, по календарю должно было начинаться Лето. В наших краях, эту доживающую свой век Весну, прозвали Весной Утаившегося Тепла; не удивительно, поскольку это были самые холодные три месяца на памяти старейшин, управляющих государством не первый десяток времён года. Летоисчисление проводилось по сильно странным, по сравнению с нашими соседями, но, уже столь привычным для нас традициям. Наша первая запись в «Книге Времён», числится Осенью Славной Победы. Никто из ныне живущих старейшин, даже по слухам и рассказам от тогдашних управленцев, не помнил той поры. Считается, что это: начало начал, древнейшие времена, когда ещё ходили динозавры и предки современных рептилий, и прочие достопочтенные обитатели наших земель, у коих мы временно «арендуем» площадь. И начинается она так: «Осень Славной Победы. Предводитель армии: Клеоник Фервадский. Под его чутким руководством, наш поистине Великий народ, сумел победить…» Дальнейшие строки были где-то размыты, где-то преданы огню, а где-то и вовсе безжалостно оторваны. Никто не знает, что там произошло на самом деле, даже не смотря на столь изощрённые меры наказания за малейшее надругательство над Священным Писанием. А, при всём этом, никто не относился к данным текстам как к религии, даже я набожный Хранитель Письма, епископ всея Драмиоксии, Архонт Первозданный. По большей степени, я относился к Богу, больше как к другу и спасителю, я мог без особого беспокойства в личных, написанных от руки десятки раз, и переписанных, для пущего эффекта запоминания молитвах, писать непосредственное обращение к Нему в панибратском ключе, считаясь будто бы на равных. Первую свою молитву, я написал, будучи ещё послушником в Церкви святого Григория, что с третьего века доживает свои дни на безымянной горе, ибо чувствую я себя там, как дома, приближённым к Богу донельзя, там я нахожу своё умиротворение и там, вижу своё будущее. Моего названного брата, с которым я хожу в церковь ещё с младшего возраста, зовут Алексий, и мне кажется, я к нему испытываю совсем не братские чувства. Он был для меня подобен Богу, я считал его перевоплощением Апполона, настолько я видел его красивым, но ведь… Мужеложство — большой грех. Но, он так красив, что хочется наплевать на это, и возлечь с ним как с женщиною, и отдаться ему целиком, и да гори оно пропадом это христианство, с Вашей церковью, и грехами. Так же нельзя, это неправильно, мне ведь просто нравится его бархатный, оперный голос, благодаря которому его взяли в наш церковный хор, его шикарные худые руки, с равномерно выступающими венами, и длинными пальцами, умеющими божественно играть на орга́не. Честно признаться, казалось, будто они больше моих в два, а то и в три раза, настолько они были большие. А его волосы: эти кудрявые, пахнущие кедром, медовые, волосы цвета больше схожего на уголь, заводили меня до предела; хотелось зарыться в них обеими руками, притянуть голову поближе и страстно, развязно поцеловать в его блестевшие от содранной шкурки, будто намазанные помадой, губы.